Гордеев записывал быстро. Кравцов мрачно усмехнулся.

— Когда-нибудь вы научитесь говорить коротко.

— Когда перестанут пытаться убить людей длинными цепочками мелких правок.

Осмотр квартиры продолжался до темноты. В шкафу нашли старую шинель, не Лапшина. Под половицей — несколько пустых конвертов, но без документов. В кухне за банкой с солью обнаружили маленький огрызок карандаша того же цвета, которым нанесены отметки на карте. На подоконнике — след от металлического футляра, возможно, от микроплёнки или очков. В печи Гордеев собрал ещё несколько клочков: «Дубр.», «три», «приём», «ночь с...», дальше текст исчезал. Установить дату сразу не удалось. Один обрывок мог быть частью расписания. Другой — запиской Лапшина. Третий — специально оставленной приманкой. Всё надо было проверять.

Самым тревожным оказалось не найденное, а отсутствующее. В квартире не было личных вещей Лапшина. Ни запасной рубашки, ни записной книжки, ни фотографий, ни документов. Даже лекарства оставили только использованные. Значит, либо укрытие всегда было временным, либо уходили быстро, но успели забрать главное. И ещё: крови оказалось много, однако следов борьбы не было. Никто не тащил раненого силой. Он ушёл сам или с человеком, которому доверял. Возможно, с медсестрой. Возможно, к следующему тайнику. Возможно, в ловушку, которую не распознал.

Перед возвращением в центр Ратников разрешил Рудневу задержаться в комнате ещё на несколько минут. Не из сочувствия. Ему нужно было понять, не всплывёт ли память Павла в месте, где мог находиться Лапшин. Руднев стоял у стола, смотрел на бинты, ножницы, чашку с засохшим чаем, разрезанную рубашку и пытался почувствовать хоть что-то кроме собственной тревоги. Память не приходила. Не было запаха, который потянет за собой сцену. Не было знакомой интонации. Только пустая квартира и ощущение, что настоящий Павел тоже стоял бы здесь беспомощно. Лапшин всегда оставался на шаг впереди, даже когда терял кровь.

— Ничего? — спросил Ратников.

— Нет.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что вы сказали «нет», а не придумали полезное воспоминание из желания помочь.

Руднев устало посмотрел на него.

— Вы даже отсутствие памяти превращаете в проверку.

— Всё вокруг вас является проверкой. Привыкайте.

В машине обратно Кравцов молчал дольше обычного. За окном проходили тёмные московские улицы. Война уже меняла город: затемнённые окна, посты, грузовики, люди, спешащие по делам, о которых никто не будет писать в книгах. Руднев сидел, чувствуя боль в пальцах и тяжёлое присутствие карты Дубровки в памяти. Казалось странным, что такая огромная война может снова и снова сужаться до одного слова на бумаге. Берёзовская. Каменный. Дубровка. За каждым названием стояли рельсы, склады, люди, составы, приказы, исправления, страх и возможность одной чужой рукой чуть-чуть повернуть итог.