— Павел Андреевич, можно вас на минуту?
Кравцов поднял глаза, но промолчал. Ратников даже не повернулся, словно заранее знал, что разговор состоится.
Они вышли не в отдельный кабинет, а в узкий коридор у окна, где стоял старый шкаф с папками и пахло пылью. Из окна было видно часть внутреннего двора: машину у стены, двух сотрудников, разговаривающих возле входа, серое небо над крышей. Нина остановилась у подоконника, положила ладонь на холодное дерево и некоторое время молчала.
— Ратников предложил отправить меня в эвакуацию, — сказала она.
— Я понял.
— Под защитой. Как свидетеля.
— Это разумно.
Она повернулась к нему.
— Вы тоже?
Руднев хотел сказать: нет. Хотел сказать: оставайтесь, потому что без вас мы не найдём канал, потому что я не хочу, чтобы вы исчезали из этой комнаты, потому что Павел внутри меня помнит вас, потому что Андрей уже сам начинает смотреть не только его памятью. Но каждое из этих оснований было опасно. Личное нельзя было выдавать за служебное. Серов уже показал, чем становится личное, когда через него открывают дверь. Руднев заставил себя ответить честнее.
— Разумно — не значит правильно во всём. Для вашей безопасности разумно. Для дела — плохо. Для меня...
Он остановился.
— Для вас? — спросила Нина.
— Опасно отвечать.
— Потому что ответ может стать основанием?
— Да.
Она чуть заметно улыбнулась, но улыбка была грустной.
— Вы теперь даже чувства пытаетесь провести через проверочное действие.
— После Серова и после вас у Мещерякова — обязан.
— Я отказалась.
— Знаю.
— Не потому, что не боюсь.
— Я не думал так.
— Боитесь, что из-за вас?
Он не ответил.
— Павел Андреевич, — сказала Нина мягче, — это мой выбор. Не ваш. Не Ратникова. Не Счетовода. Мой.
Слова были простыми, но Рудневу стало тяжелее. Потому что прежний Андрей слишком часто путал чужой выбор с собственной ответственностью или удобством. А нынешний Руднев слишком часто видел в каждом человеческом решении будущую точку удара. Нина оставалась, и это было её достоинство. Но Счетовод действительно может ударить через неё. Оба факта существовали одновременно, не отменяя друг друга.
— Я не имею права просить вас уйти, — сказал он. — И не имею права просить остаться.
— А как человек?
Он посмотрел на неё.
— Какой именно?
Вопрос вышел раньше, чем он успел удержать. Нина замерла. Между ними снова возникла та трещина, которую она уже видела: Руднев говорит о себе так, будто сам не уверен, кто стоит перед ней. Павел? Андрей? Человек после допроса? Самозванец в чужой судьбе? Он хотел исправить, но было поздно.
— Простите, — сказал он.