— За что?

— За то, что иногда говорю так.

— Как?

— Как будто не имею права на собственное имя.

Нина долго смотрела на него. В коридоре прошёл сотрудник, но, увидев их, ускорил шаг и свернул за угол. Здесь все быстро учились не замечать разговоров, которые не предназначены для журнала.

— Прежний Павел тоже не всегда умел жить со своим именем, — сказала Нина наконец.

Руднев вздрогнул едва заметно.

— Что вы имеете в виду?

— Он был жёстким. Часто резким. Одиноким даже среди людей. Не потому, что никому не доверял совсем, а потому что считал: если довериться, другого человека тоже втянут. Он мог обидеть словом раньше, чем признать, что испугался. Мог уйти в работу, чтобы не говорить о том, что болит. Мог спорить с Лапшиным так, будто ненавидит его, а потом делать именно то, что Михаил Григорьевич советовал, только своим способом. Он был неудобным. И себе тоже.

Руднев слушал, не двигаясь. Каждое слово ложилось внутрь не как характеристика чужого человека, а как обвинение и подарок одновременно. Нина говорила о Павле живом. Не о теле, не о должности, не о протоколе, не о функции источника. О человеке, который существовал до Андрея. Который был не пустым местом, не сосудом, не ролью. Жёсткий. Одинокий. Неудобный. Не трус.

— Но он не был трусом, — сказала Нина.

Руднев закрыл глаза на секунду.

Вот эта фраза ударила сильнее всего. Потому что Андрей чувствовал себя трусом слишком часто. В прежней жизни — когда уходил в раздражение вместо разговора, когда прятался за усталостью, когда откладывал любовь на завтра. В новой — когда не мог сказать правду, когда пользовался чужим именем, чужим доверием, чужими воспоминаниями, когда Нина смотрела на него и видела Павла, а он не мог дать ей ни прежнего Павла, ни честного Андрея. Он спасал людей, спорил с Ратниковым, шёл под мост и на водокачку, держался под подозрением, но глубоко внутри всё равно чувствовал себя самозванцем, который занял место мёртвого и теперь получает чужую верность.

— Не надо, — сказал он тихо.

— Что?

— Говорить так.

— Почему?

— Потому что я не знаю, имею ли право принимать это.

Нина не удивилась. Не отступила. Только стала серьёзнее.

— Вы думаете, я не вижу?

Руднев открыл глаза.

— Что?

— Что вы всё время стоите рядом с самим собой. Иногда отвечаете как Павел. Иногда как человек, который вспоминает Павла со стороны. Иногда смотрите на меня так, будто помните, а иногда — будто виноваты за то, что помните не всё. Я не знаю, что с вами случилось в подвале. Или до подвала. Или после. Не знаю, почему Михаил Григорьевич смотрит на вас так, будто проверяет невозможное. Не знаю, почему Ратников не задаёт некоторых вопросов вслух. Но я вижу расхождение.