— Вас делают главным виновником, — сказал Ратников.

— Я не писал этого.

— Знаю.

— Я не давал таких показаний.

— Знаю.

— Я ошибался, но это не моё. Не моё, понимаете?

— Понимаю. И именно поэтому вы сейчас будете полезны.

Жданов вскинул глаза.

— В качестве кого?

— В качестве человека, которого хотят использовать как последнюю дверь для ухода Крамаренко.

— Я не пойду на провокацию.

— Вы уже в ней. Вопрос только в том, будете ли лежать на столе как готовый документ или встанете и посмотрите, кто вас туда положил.

Жданов побледнел ещё сильнее. Кравцов, стоявший у стены, даже не стал добавлять ничего от себя. Иногда Ратников умел быть жестче любого следователя именно потому, что не повышал голос.

План был рискованным и некрасивым, как почти всё, что приходилось делать после того, как Счетовод лишился прикрытия. По закрытому внутреннему каналу должны были пустить ограниченную информацию: Жданов якобы готов дать уточняющие показания, подтверждающие свою роль, но требует сверки с лицом, через которое «шли согласования», чтобы не взять на себя лишнее. Формулировку составили так, чтобы она не называла Крамаренко напрямую, но давала ему понять: если он не вмешается, Жданов может начать говорить непредсказуемо. Для человека, который строит отход через чужую вину, непредсказуемый виновный опаснее молчащего. Крамаренко должен был попытаться либо вывести Жданова в нужный кабинет, либо отправить ему готовую поправку, либо уничтожить связку бумаг, где было видно, что «добровольное уточнение» пришло не от Жданова. Во всех трёх случаях возникал шанс поймать не просто стиль, а действие.

Нина взяла на себя канал. Это было естественно и опасно. Старые протоколы против неё всё ещё не уничтожены; любое неофициальное движение по связи можно было снова прочитать как использование служебного положения. Но именно она знала, как внутренние пакеты проходят между комнатой согласования, шифровальной сверкой и управлением проверки особых сообщений. Она поставила контрольные номера, оставила одну старую ошибку, которую Серов сможет распознать, и устроила так, чтобы ответ Крамаренко — если он придёт — попал сначала не в обычный журнал, а в двойной контрольный лист.

— Если меня потом будут судить за это, — сказала она, не поднимая глаз от записи, — прошу хотя бы отметить, что оформление было безупречным.

Кравцов посмотрел на неё с уважением.

— Нина Сергеевна, если вас за это будут судить, я лично испорчу им протокол.

— Это угроза или обещание?

— Служебная позиция.

Серов готовил подтверждение шифра. Он работал осторожно, почти бережно, словно держал в руках не кодовые группы, а собственную недавно восстановленную репутацию. Именно в шифре Крамаренко мог ошибиться не смыслом, а ритмом. Бумага умеет быть гладкой; служебный шифр требует привычки. Тот, кто пользуется чужим каналом в спешке, часто повторяет старый порядок там, где дежурный уже сменил правило. Серов это видел. Теперь его прежняя слабость — знание того, как личное может открыть служебный проход, — превращалась в способность слышать чужой неслужебный страх в служебной формуле.