–Катенька, – начала она, и её голос, обычно такой уверенный и чёткий, прозвучал глуховато, с непривычной робостью. Она смотрела прямо на Катю, не отводя глаз. – Я хочу кое-что сказать. При всех. Потому что ошибку я совершила тоже при всех. – Катя медленно опустила вилку. Её лицо стало внимательным, осторожным, но без прежней защитной стены. – Я я была не права, — продолжала мама, и слова давались ей с видимым трудом. – Ужасно не права. Я судила тебя, не зная. Видела в тебе угрозу для моего внука, для моего сына. Думала, ты очередная случайность в их непростой жизни. – Она сделала паузу, глотнув воздуха. – Но сегодня, в суде Я сидела и смотрела. Смотрела, как ты держишься. Как ты, когда тот как его, адвокат, – она махнула рукой с брезгливостью, — пытался наехать на тебя с этими своими намёками. Ты отвечала чётко, спокойно, по делу. Не оправдывалась. Не огрызалась. Защищала. Не себя. Стёпочку. Ты защищала моего внука так, как я, его родная бабушка, в своей слепоте, защитить не смогла. А может, и не захотела, потому что видела только призраки из прошлого. Ты была там сильнее всех нас. Сильнее меня. Сильнее даже Гордея, который просто старался не разорвать того мерзавца на части. И я прошу у тебя прощения. За каждое недоверчивое слово, за каждый косой взгляд, за то, что лезла не в своё дело и чуть не сломала то хорошее, что у вас начало получаться.

В тишине, последовавшей за её словами, было слышно только потрескивание огня. Катя сидела неподвижно. По её щеке скатилась одна-единственная, блестящая слеза. Она не вытирала её.

– Анна Сергеевна, – сказала она тихо, но так, что было слышно каждое слово. – Я не героиня. Я просто люблю их. Вашего сына и этого мальчика. Люблю настолько, что готова была пойти против всего света. И мне не нужно ваше преклонение. Мне нужно – она перевела взгляд на меня, и в её глазах отразилось наше общее, выстраданное понимание, – просто доверие. Чтобы вы нам доверяли. Всё.

Мама кивнула быстро, несколько раз, словно боялась, что слова застрянут в горле.

– Я доверяю. Теперь доверяю.

Она снова взяла в руки свой бокал и подняла его.

– За вашу победу. За вашу семью.

Я поднял свой бокал. Стёпа, с серьёзным видом, поднял стакан с соком. Катя, с той самой лёгкой, счастливой улыбкой, что пробивалась сквозь слёзы, чокнулась со всеми.

Тишина после слов матери была тёплой, насыщенной, какой-то уютной. Я смотрел, как Катя улыбается сквозь невысохшие слёзы, как Стёпа, довольный всеобщим примирением, сосредоточенно добивает гору из картошки-фри, и понял: момент, которого я ждал и боялся, настал.