– Я хочу, чтобы ты была со мной, – сказал он. – И не была с ним. Я тоже хочу тебя трахать. Ты наверняка творишь в постели чудеса, раз такой, как Усманов, так надолго с тобой завис?
Мне захотелось ударить его. Прямо в лицо. Чтобы он замолчал. Чтобы у него слетела эта мерзкая уверенность.
Но я стояла, как прибитая.
– Эдуард, ты сейчас переходишь черту, – сказала я.
– Черту? – он усмехнулся. – Катя, ты сама давно за чертой. Просто тебе удобнее делать вид, что её не существует.
Я не ответила. Не смогла.
Он отступил на шаг, снова надел на лицо привычную улыбку – вежливую, приличную, социальную.
– Подумай, – сказал он. – У тебя есть несколько дней. Потом я могу быть добрым. Или не очень.
И ушёл.
Просто ушёл, оставив меня стоять посреди холла, где всё было как обычно: дети, родители, охранник, запах мокрых зонтов.
А у меня внутри было ощущение, будто мне только что снова показали, как легко можно разрушить жизнь. Не кулаком. Не скандалом. Одним нажатием кнопки.
Глава 20. Гордей
Я не сразу врубился что к чему.
Сначала думал: Катя просто устала. Перегорела. Испугалась. Решила быть правильной. Я даже почти уважал её за это, потому что сам бы на её месте сбежал. Проще уйти, чем жить в этом грязном напряжении, где каждый взгляд как крючок.
Потом начались мелочи.
Стёпа стал отвечать на вопросы про Катю странно. Не так, как раньше. Сначала болтал без умолку, повторял её фразы, копировал интонации, рассказывал, что она сказала про книжки, что похвалила, что поправила.
А тут – замкнулся.
– Она занята, – буркнул однажды. И глаза у него были такие, будто он заранее готовится к разочарованию.
Я спросил у мамы. Как бы между прочим:
– Мам, ты с Катей не говорила?
Она даже не моргнула.
– Зачем мне с ней говорить? – спросила спокойно. – О чём?
Слишком спокойно. У меня в голове щёлкнуло.
– Мам, – повторил я уже жёстче. – Ты с ней говорила?
Она вздохнула. Привычно. Как будто я опять глуплю.
– Гордей, я просто обозначила ей границы, – сказала она. – Чтобы она понимала, куда лезет.
У меня внутри будто кто-то выдернул предохранитель.
– Границы? – переспросил я. – Ты ей «границы» обозначила?
– Да, – спокойно ответила она. – Потому что ты сам не умеешь.
Вот это было даже красиво. Ударить так, чтобы у тебя не осталось аргументов.
Я сделал шаг ближе. Не с угрозами, мама всё-таки. Просто ближе. Я чувствовал, как у меня напрягаются руки. Как челюсть сама сжимается.
– Что ты ей сказала? – спросил я.
Мама поправила рукав. Взгляд прямой.
– Я сказала правду, – ответила она. – Что такие, как ты, не остаются. Что ты воспользуешься и уйдёшь. Что ей не стоит думать, что она особенная.