Я не кричала больше.
Я плакала. Тихо. И от этого было особенно стыдно. От этих слёз, которые текли сами по себе, от смеси унижения, животной радости и опустошающей ясности: меня ещё никто не хотел так безумно, не трахал так неистово, не заставлял чувствовать себя живой и бесстыжей. До боли, до слёз, до потери самой себя.
Усманов собрался быстро. Без лишних движений. Оделся так, как будто спешит на работу, а не выходит из моей спальни, пахнущей нами и нашим грехом.
– Мне пора, – сказал он, стоя в дверном проёме.
Я лежала и смотрела в потолок. Тот же самый. Но он уже не казался прежним. На нём теперь был отпечаток этой ночи.
– Ты могла бы попросить остаться, – добавил он с насмешкой.
Я не ответила. Я боялась, что если открою рот, то попрошу. И это будет последней капитуляцией.
Глава 15. Гордей
Суббота всегда была для меня пустой. Не выходной, а именно пустой. Когда телефон молчит, а дом вдруг становится слишком большим. Я привык заполнять эту пустоту шумом: встречами, поездками, железным скрежетом гантелей в спортзале. Чем угодно, лишь бы не слышать, как собственное дыхание эхом отдаётся в тишине.
Сегодня было иначе. Сегодня в доме не хватало Кати. И это «не хватало» было не абстрактным чувством, а физическим, как пустота в желудке или холод на стороне кровати, где никто не спит.
Смешно даже. Суббота. Никаких уроков. Радоваться нужно, а мне совсем не радостно. Потому что с ней уходила не просто «девушка для траха», как я внушал себе три недели назад. Уходил друг. Да, именно так. Она втиснулась в нашу жизнь не только в роли любовницы, но и в роли того самого связующего звена, которого между мной и Стёпой не хватало годами.
Раньше я был для него фигурой авторитетной, далёкой, иногда раздражённой, иногда виновато-щедрой. Мы существовали в параллельных мирах: его – школа, игры, мультики; мой – работа, встречи, женщины, которых он никогда не видел.
Катя, сама того не планируя, построила мост. Она спрашивала у меня: «А вы в детстве тоже ненавидели задачи про трубы и бассейны?». И я, смеясь, рассказывал. А Стёпа слушал, широко раскрыв глаза: оказывается, папа тоже был маленьким и тоже косячил. Она, делая с ним английский, могла повернуться ко мне: «Гордей, а как будет гаечный ключ, ты ж механик?» – и мы все трое лезли в словарь, спорили, хохотали.
Благодаря ей я стал для сына ближе, научился не проверять домашку с каменным лицом, а сначала спросить, как вообще прошёл день. И Стёпа, чувствуя это, перестал съёживаться при моём приближении. Он начал рассказывать мне о своих мыслях, доверять секреты, не боясь показаться глупым или разозлить меня.