И вот тогда, пока он дышал мне в шею, а мои пальцы машинально гладили его волосы, меня накрыло другой мыслью. Холодной. Ядовитой.
Эдик.
Как он тогда говорил. Как смотрел. Как обещал, что «с такими лучше не шутить».
У меня внутри всё похолодело.
Если это правда если Эдик и эта Татьяна если они в сговоре
Господи.
Я прижала Стёпу сильнее, словно могла своим телом закрыть его от всего мира, и внутри себя застонала от бессилия.
Я должна была сказать Гордею раньше.
Про Эдика, про его «угрозы», про странности. Про то, что он может быть опасным.
Я молчала, потому что не хотела выглядеть истеричкой, потому что боялась показаться смешной или слабой. Потому что в глубине души надеялась, что всё рассосётся само.
Не рассосалось.
Оно пришло сюда. В праздник. В детский день рождения.
Стёпа снова всхлипнул, и я очнулась.
– Екатерина Андреевна, – прошептал он. – Я не хочу к ней. Я не знаю её
– И ты не обязан, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Слышишь? Ты не обязан. Папа всё решит, не волнуйся.
Мне захотелось выйти и встать рядом с Гордеем. Не как любовница, не как учительница, а как человек, который уже привязался к этому мальчику слишком крепко, чтобы делать вид, будто ему всё равно.
Если будет нужно, я выдержу эту войну за Стёпу вместе с ними.
Глава 24. Гордей
Я в жизни видел разное. Договоры, которые рушились за минуту. Людей, которые улыбались, пока подписывали тебе приговор. Предательства, которые пахнут дорогим парфюмом и дешёвой ложью.
Но когда на пороге моего дома в день рождения моего сына появилась Татьяна, меня будто ударили по затылку.
Не больно. Оглушающе.
Я не сразу сдвинулся с места, потому что охуел. Просто смотрел. И видел одновременно всё: как она стоит, как держит сумку, как чуть приподняла подбородок, будто пришла не просить, а требовать.
И как Стёпа Стёпа сначала замер, а потом его лицо исказилось так, будто у него перед глазами ожил кошмар из книжки.
– Мама?.. – выдохнул он.
Это слово было произнесено не с радостью, а с ужасом.
Татьяна шагнула вперёд, и в голосе у неё появилось то самое, что я помнил с тех времён: сладкая, вязкая уверенность, что всё можно повернуть, как ей надо.
– Стёпочка Стёпочка иди ко мне, сынок! С днём рождения, милый!
Блять, меня будто серпом по яйцам резануло.
Стёпка всхлипнул. Резко, по-детски, как будто в груди что-то лопнуло. И не пошёл. Не сделал ни шага. Он развернулся и метнулся не ко мне.
К Кате...
Уткнулся лицом ей в живот так, будто пытался спрятаться внутрь, будто хотел стать маленьким и исчезнуть.
У меня в глазах потемнело.
Катя подняла на меня взгляд – испуганный, но собранный. Она обняла Стёпу руками, как щитом, и я вдруг понял, насколько она сильнее, чем я думал. Не сильная, независимая женщина из лозунгов феминисток, а просто человек, который остаётся, когда ему самому страшно.