– Я Я всего лишь волнуюсь о судьбе ребёнка, – сказала я, и мой голос прозвучал хрипловато, но чётко. – Степан Гордеев – мой ученик. Его психологическое состояние было тяжёлым, проблемы с дисциплиной. Всё, что я делала, было в его интересах. Ничего противозаконного.
– Вы понимаете, Екатерина Андреевна, как вся эта история выглядит со стороны? – Владимир Степанович, наконец, посмотрел на меня, но не в глаза, а куда-то в район воротника. – Молодой педагог. Отец ребёнка, влиятельный человек, к тому же находящийся в состоянии судебного разбирательства с бывшей супругой. Это Это создаёт определённые риски для репутации учреждения.
Выглядит – ключевое слово. Правда не имела значения. Имело значениекак выглядит .
– Гордей Александрович – прекрасный отец, – выдавила я. Голос начал дрожать, и я возненавидела себя за эту слабость. – А Стёпа сейчас, наконец, стал просто ребёнком, а не загнанным зверьком и хулиганом. Разве это не главное?
Они переглянулись. Коротко, почти незаметно. В этом взгляде было всё: «Наивная», «Влюблённая», «Запуталась».
– Нам придётся провести служебную проверку, – сказала Семёнова, закрывая папку. Звук щелчка был финальным. – Это формальность, конечно. Но процедура необходима.
Формальность. Ещё одно слово-пустышка, за которым прятался ледяной ветер. Я вышла из кабинета с прямой, деревянной спиной. И с отчётливым чувством, что теперь на меня в коридорах будут смотреть иначе. Не как на Катю, свою, молодую училку, а как на элемент скандала. На проблему.
Глава 27. Катя
Эдуард добивал меня с другой стороны. Работал тихо. Как крот, подрывающий почву.
Сначала в школе появился шёпот за спиной, который затихал, когда я поворачивалась. Потом слухи поползли сами, обрастая чудовищными деталями: что я «охотилась» на Гордея с целью поиметь с него денег в качестве любовницы, что я настраивала Стёпу против матери, что всё это – часть какого-то грязного плана.
Эдик умел делать так, чтобы грязь липла не к нему, а к тебе, и отмыться было невозможно.
Я почувствовала его присутствие физически, когда поздно возвращалась домой после допоздна затянувшегося родительского собрания как раз по поводу всей этой истории с Усмановыми. Подъезд был пуст и мрачен. Горела одна лампочка, и та мигала, отбрасывая пляшущие тени. И он стоял в нише у мусоропровода, прислонившись к стене.
– Ну здравствуй, Катюша, – сказал он, не двигаясь с места. Ухмылка была слышна в голосе. – Непростое времечко выдалось, а? Ветер-то какой холодный подул.
Я замерла у лифта, зажала ключи в кулаке, остриями между пальцев, как меня учили когда-то на курсах самообороны.