Лицо бледное, но собранное. Она смотрела на меня, и в её взгляде было всё: жалость, тревога, понимание.
– Она пришла за деньгами, – сказал я глухо. – И угрожает судом. Хочет забрать Стёпу.
Катя тихо выдохнула:
– Я знаю. Это Эдик всё придумал. Они с Татьяной в сговоре. Он хотел, чтобы мы расстались... Я собиралась тебе сказать, но... Прости меня, Гордей.
Я притянул её к себе, и она расплакалась, спрятав лицо на моей груди, дала волю слезам, выплеснула на мою рубашку своё напряжение.
Бедная моя девочка, и её втянули в эту ужасную войну.
– Он ничего тебе не сделал?
– Пока нет, но он меня шантажирует, – всхлипнула Катя.
– Я разберусь, – пообещал я.
– Спасибо. Мне, наверное, пора...
Я провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали.
– Катя, – сказал я тихо. – Останься сегодня. Пожалуйста.
Она подняла на меня заплаканные глаза, смотрела на меня долго.
Я не заставлял, просто сказал правду:
– Я не вывезу эту ночь один. И Стёпа он тоже.
Катя кивнула.
– Хорошо, – сказала она. – Я останусь.
И в этот момент мне стало чуть легче. Не потому, что что-то решилось. Ничего не решилось. Просто впервые за весь этот адский вечер я почувствовал: я не один.
Глава 25. Катя
Гордей буквально втолкнул меня в спальню, и дверь с глухим стуком захлопнулась за нами, отрезав от остального мира. От наших недоброжелателей, от школы, от его матери, от всех тех ролей, что мы вынуждены были играть. Мы оказались в его личном пространстве, и я на секунду замерла, пытаясь перевести дух и осмотреться.
Комната была такой же, как он: сдержанная, мужская, почти аскетичная, но с отчётливым следом силы и контроля. Большая кровать с тёмно-серым покрывалом, идеально заправленным. Ничего лишнего на прикроватных тумбах. Панорамное окно, сейчас отражавшее нас: его высокую, напряжённую фигуру и мою, в строгом синем платье, с растрёпанными кучеряшками волос.
Запах: чистый лён, кожа, и что-то глубинное, тёплое, чего мне не хватало все эти недели молчания. Я стояла посреди этого его логова, и по спине пробежал холодок от уязвимости и дикого возбуждения.
Гордей не дал мне опомниться. Он сгрёб меня в охапку, прижал к стене рядом с дверью, навалившись всеми своими килограммами. Его тело было твёрдым, как камень, под тонкой тканью рубашки. Накрыл мои губы поцелуем – нетерпеливым, требовательным, властным.
Его язык, наглый и уверенный, проник в мой приоткрытый рот. Натиск, настойчивый и безоговорочный, махом отбил последние призраки сомнений. Я забыла о причине нашего разрыва, о стыде, о своих же блоках. Остались только его чувственные, жёсткие губы, вкус кофе и его неповторимая сущность, и эти властные объятия, в которых я тонула.