Моя просьба, скорее мольба, прозвучала тихо, но он услышал. Его сильные руки спустились с моей груди вниз, скользнули по моим бёдрам в чулках, под юбку платья. Пальцы зацепили край трусиков. Он не стал их стягивать, а резким, точным движением порвал тонкий шёлк. Я ахнула от неожиданности и внезапной, абсолютной наготы под тканью.

– Ах, боже – вырвалось у меня, когда его ладонь, огромная и горячая, накрыла мою обнажённую, пылающую промежность.

Гордей не спешил. Раздвинул пальцами нежные, уже влажные губы, растирая смазку, находя тот самый чувствительный бугорок. Мне стало так хорошо, так сладко, так невыносимо приятно, что ноги подкосились. Я полностью повисла на нём, на его руке, впившейся мне в спину, и на его теле, прижавшем меня к стене.

Он отпустил меня на секунду, и я услышала, как он расстёгивает пряжку ремня, как вжикает молния на брюках. Звуки его раздевания были музыкой. Я помогала ему, стягивая с него рубашку, с жадностью касаясь обнажённой кожи его торса, чувствуя под пальцами мощные мускулы.

Гордей снял с меня остатки одежды, подхватил меня и понёс к кровати. Бросил на прохладную поверхность покрывала, и я утонула в ней, глядя, как он, нависая, пожирает меня глазами.

Я вскрикнула, впиваясь пальцами в покрывало, когда он заполнил меня до предела – большой, горячий, твёрдый, лишающий дар речи. Накрыл моё тело своим, прижал к матрасу, и его губы нашли мои. Наши языки сплелись в безумном, влажном танце, я стонала ему в рот, когда он начал двигаться. Мощно, размашисто, с той самой хищной грацией, которую я ненавидела и обожала. Каждый толчок бил точно в цель, раскачивая меня на волнах нарастающего экстаза.

Между нами бушевала не просто страсть, а влечение, переросшее в зависимость, в борьбу, в симбиоз. Я отдавалась не потому, что он вынуждал. А потому, что в этот миг хотела этого больше жизни. Добровольно. Отчаянно. Это было крышесносное, всепоглощающее ощущение полной капитуляции и абсолютной власти одновременно.

Влажные, откровенные звуки наших тел, запах секса, его пота и моего возбуждения заполнили комнату. Из меня вырывались стоны, переходящие в сдавленные крики, когда он менял угол и начинал входить глубже, быстрее, яростнее. Гордей больше не нежничал. Он трахал меня с каким-то остервенением, как будто хотел стереть в порошок все эти дни разлуки, все мои сомнения, всю мою игру в независимость. Его глаза были бешеными, тёмными, полными дикого, необузданного желания. Дыхание – хриплое, рваное у моего уха.

– Моя, – прошипел он, и в этом одном слове было столько власти. – Всё равно моя, Катя. Слышишь?