И в этом была тихая, ничем не измеримая заслуга Кати.

Мама появилась ближе к обеду. Её взгляд, холодный сканер, прошёлся по гостиной, где мы с сыном смотрели мультики вместо привычного выполнения домашки.

– А где ваша учительница? – голос был ровным, но в слове «ваша» слышалась закопанная булавка.

– Сегодня выходной, бабушка, – с сожалением вздохнул Стёпа.

Она кивнула, и в уголках её губ дрогнуло что-то вроде удовлетворения.

– Наконец-то. Хоть один день без посторонних в доме.

Раздражение накатило волной, горячей и кислотной. Мы тут с сыном скучаем по ней, вообще-то.

– Катя не посторонняя.

– Для тебя, может, и нет. Как будто я не знаю, где ты по ночам пропадаешь, – отчеканила мама. – А для ребёнка – учительница. И не более. Не строй иллюзий, Гордей. У неё своя жизнь. А ты для неё – удобный случай. Отец ученика с деньгами и свободными вечерами.

Каждая её фраза била точно в больное. Потому что эти же черви сомнений иногда шевелились и во мне. Но услышать всё это вслух было невыносимо.

Я всего лишь хотел потрахаться с красивой девушкой, а теперь сам не понял, как втянул во всю эту историю сына и даже немного маму.

– Не надо, – ответил я резко. – Это другое.

– Ага. Все так говорят, – вздохнула мама, и в её глазах мелькнули усталость и боль. – А потом остаются с ребёнком и пустым домом.

Я промолчал. Спорить было бесполезно. Она защищала нас от призрака Татьяны, а я уже был пленён другим призраком – призраком возможного счастья, которое пахло её духами и звучало её смехом.

После обеда мы гуляли со Стёпой. Воздух был колючим, почти что зимним.

– Она смешная, – вдруг сказал он.

– Кто?

– Екатерина Андреевна. Она когда думает, морщит нос. Как хомяк.

– Заметил?

– Угу. И она не орёт, когда я ошибаюсь. Она просто смотрит. И я сам понимаю, где накосячил.

Это «не орёт» пронзило меня. Это была банальность, которая оказалась важнее любых слов о любви. Спокойствие. Принятие. То, чего не хватало в этом доме с момента ухода Татьяны.

– Тебе с ней нравится заниматься? – спросил я, затаив дыхание.

Стёпа пожал плечами, попинал ботинком ледяную корку на луже.

– И не только заниматься. Она как будто ей не пофиг на меня. И на тебя тоже.

Он сказал это так просто, так естественно. И в этой фразе был весь корень моей новой, зыбкой, страшной надежды. Она не пофиг. И это было страшнее любой страсти. Потому что на страсть можно закрыть глаза. На человеческое участие, которое стало необходимым и мне, и моему сыну, — уже нет.

Я остановился, посмотрел на сына, на его серьёзное, повзрослевшее лицо. И в этот момент я понял, что боюсь не того, что Катя войдёт в нашу жизнь. Я боюсь, что онавыйдет из неё, оставив после себя эту новую, ещё более горькую пустоту. Я и прежнюю пустоту не знал, чем заполнить.