Только желание, нежность, злость на тех, кто меня обидел, и еще какая-то мужская решимость, от которой становилось страшно и сладко одновременно.
Я прижалась лбом к его груди, осторожно, чтобы не задеть нос, и почувствовала, как он выдохнул мне в волосы.
Его руки сомкнулись на моей спине. Не сдавили, а удержали.
Как тогда, много лет назад, когда он ловил меня под окнами.
Только тогда я была девчонкой, которая думала, что любовь всегда побеждает, если очень сильно верить.
А сейчас была женщиной, которая знала цену одиночеству, знала, как выглядят ночи без звонков, знала, как растет ребенок, когда рядом нет его отца, и все равно стояла на кухне у этого мужчины в руках и хотела забыть хоть на час, что завтра может снова принести боль.
— Я скучала, — выдохнула я ему в грудь. — Сильно скучала, Саш.
Он замер. Потом его ладонь поднялась выше, легла мне на затылок, пальцы вошли в волосы.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь.
— Тогда скажи.
Я закрыла глаза.
Слова шли тяжело, будто я вытаскивала их из того места, куда за долгие годы складывала все ненужное, опасное и слишком живое.
— Я скучала по глупостям. По тому, как ты смеялся. По тому, как спорил со мной из-за ерунды. По рукам твоим. По запаху. По тому, как ты смотрел, будто я одна на всем белом свете. Потом Даня рос, у меня были дела, работа, люди, свадьбы, чужие букеты, чужие клятвы, чужие первые танцы… А я иногда стояла в зале, смотрела, как жених берет невесту за руку, и думала: вот бы хоть раз не быть той, кто все организует. Хоть раз быть той, кого ждут.
Саша резко притянул меня к себе крепче.
— Я ждал.
— Поздно, — сказала я, но злости в этом слове уже не было. Только усталость. — И все равно… я скучала.
Он наклонился и поцеловал меня в волосы.
Потом в висок. Потом в щеку, рядом с синяком, так осторожно, что у меня дыхание сбилось сильнее, чем от любого настоящего поцелуя.
— Теперь буду рядом, пока ты разрешишь.
— У тебя рейс.
— У меня пять дней. Потом рейс. Потом возвращение.
— Ты так легко говоришь.
— Нелегко. Просто иначе я сам с ума сойду…. Без тебя, моя Любовь Кузнецова.
На плите что-то зашипело громче, и мы оба одновременно повернули головы.
Из духовки потянуло жаром и специями, сковорода с луком начала подозрительно темнеть по краям. Я ахнула.
— Мясо!
— Екарный бабай, — Саша отпустил меня и бросился к плите, схватил лопатку, перемешал лук и с таким серьезным видом спас содержимое сковороды, что я снова рассмеялась, на этот раз уже прижимая ладонь к носу заранее.
— Вот видишь! Я говорила, что сгорит.
— Не сгорело. Это легкая карамелизация.