— Потому что я рядом с плитой.
— Ты сейчас рядом со мной.
— Значит, мясу повезет меньше.
Я хотела возмутиться, но он уже обнял меня за талию, притянул к себе, и я уперлась ладонями ему в грудь.
После длинного дня тело сначала напряглось по привычке, будто ждало, что сейчас надо будет снова куда-то бежать, что-то объяснять, кому-то звонить, но Саша никуда не торопил.
Он медленно качнулся со мной в такт песне, потом еще раз, и кухня, с ее плитой, разделочной доской и пакетом картошки на стуле, вдруг стала похожа на самый странный танцпол в моей жизни.
Его ладонь лежала у меня на пояснице, большая, горячая, тяжелая, другая рука держала мою ладонь.
Я чувствовала его запах — специи, улицу, мужской одеколон, немного дыма от сковороды, — и от этого запаха грудь наполнялась чем-то забытым.
Не девичьей глупостью, не тем отчаянным ожиданием из двадцати лет, а тоской, которая много лет жила в костях, под кожей, в привычке не смотреть на моряков на улице слишком долго.
Я скучала по нему так, что сама себе не признавалась.
Скучала не только по поцелуям, не только по его рукам, не только по тем ночам, которые память бережно прятала от здравого смысла.
Я скучала по тому, как рядом с ним переставала быть человеком, который всегда должен справляться.
Рядом с ним мне хотелось на несколько минут снять с себя все: работу, счета, ответственность, страхи, списки, чужие свадьбы, Данины тетради, боль в переносице, годы без него.
Просто положить голову ему на плечо и позволить миру крутиться без моего участия.
— Устала? — спросил он, склонившись к моему уху.
— Очень.
— Тогда стой. Я сам тебя потанцую.
— Так не говорят.
— У меня сегодня свой русский язык.
Я засмеялась, сразу поморщилась из-за носа, а он тут же остановился, заглянул мне в лицо и коснулся пальцами моих волос.
Убрал выбившуюся прядь за ухо, провел большим пальцем по виску, задержался у скулы.
Его прикосновения были такими бережными, что мне захотелось закрыть глаза.
Будто он не просто касался лица, а заново собирал меня после всего, что было вчера и сегодня.
После тех лет, где он существовал как больная заноза в сердце, которую я делала вид, что давно вынула.
— Какая ты красивая, — шепнул он.
— Саша, у меня синяк на пол-лица.
— Я вижу.
— И нос распух.
— И все равно красивая.
— Ты сегодня решил меня добить?
— Я сегодня решил говорить то, что должен был говорить чаще.
У меня дрогнули губы. Я опустила взгляд на его футболку, потому что смотреть прямо было трудно.
Слишком много он открывал во мне одним своим голосом, одним движением пальцев, одним взглядом, в котором не было жалости.