Люба тогда опять полезла в окно. Как и всегда, когда ее мать начинала закручивать гайки.
Я стоял внизу под домом, матерился шепотом, потому что эта ненормальная уже торчала на подоконнике, держась одной рукой за хиленькую раму, а второй мне сумку свою кидала.
Сумка прилетела мне в грудь, я едва не выругался в голос, а она сверху шипит:
— Тише ты! Мама услышит!
Да куда уж тише, если ты сейчас башкой вниз навернешься с этой своей пожарной лестницы!
Дом старый, железо ржавое, ступени ходят ходуном, а ей весело.
Дуреха совсем.
И вот она уже ногу спускает, цепляется, потом соскальзывает, я внизу аж руки выставляю и чувствую, как у меня сердце в горле встало.
Еще секунда и она реально летит мне в руки. Я ее тогда поймал, прижал так, что она пискнула, а потом начала смеяться прямо мне в шею, зараза.
Я ей в волосы рычу:
— Ты когда-нибудь убьешь меня.
А она мне:
— Не убью. Ты же сильный.
И улыбается так, будто не с высоты только что свалилась, а подвиг совершила.
Я тогда злился на нее до трясучки. И любил так, что сам себе не верил.
Сжал сейчас руль крепче и мельком глянул на нее.
Сидит, в окно смотрит, губы поджаты, пальцы на стакане с кофе белые. Злится. Вся как струна натянутая. И все равно это она.
Та, ради которой я в свое время готов был и под окнами стоять, и по дворам бегать, и с ее матерью воевать, и с комендантами ругаться, лишь бы урвать пару часов.
Мы ведь как тогда жили? Урывками.
То она из дома сбежит, то я с части сорвусь, то где-то встретимся между делом, то в кино, то на набережную, то просто в машине сидим, жрем шаурму, и она мне мозг выносит, почему герой в фильме тупой, а героиня дура.
И я же все это помню, до мелочи. Как она опаздывала всегда.
Помню… как неслась ко мне через двор в своих кедах, волосы растрепаны, щеки красные, а я уже стою злой, потому что сеанс через пять минут.
Люба подбегает, хватает меня за рукав и хохочет:
— Успели?
— Нет, уже титры идут.
И она мне в бок локтем:
— Не ври.
И потом уже в темноте кинотеатра уминаетт этот свой сладкий попкорн, сует мне под нос, хотя знает, что я его терпеть не могу, и шепчет:
— Попробуй.
— Отстань.
А сам потом все равно беру, потому что если не возьму, она не успокоится. И сидит довольная. Прижмется ко мне боком, голову на плечо, и у меня в тот момент одно в башке… вот так бы и жить.
И сейчас рядом сидела не та девчонка, которая вылезала ко мне в окно. Сейчас рядом сидела женщина, которая смотрела на меня так, будто я ей всю жизнь сломал.
И от этого меня уже не просто подбешивало.
Меня это цепляло так, что зубы сводило.
Потому что я тоже, мать вашу, не понял, в какой момент все рухнуло. У меня тоже не было ответа. Только пустота после нее и закрытая дверь.