— Отрицаю.
Я аж воздухом подавилась.
— Что?
— Отрицаю, — повторил он уже жестче, и в машине стало так на мгновенье тихо.— Мне сказали, что ты не стала дожидаться. Передали твое письмо, где ты мне пишешь, что устала, не хочешь больше ждать, что тебе все это надоело и давай, мол, отворот-поворот, Гудбайчики, Шарапов.ты сама писала, что я тебе больше не нужен, Люб. Что ты выбрала другую жизнь, и ебала ты быть ждуньей.
Я смотрела на него и не могла сразу выдавить ни слова.
У меня даже руки онемели.
Стакан с кофе дрогнул, я быстро поставила его в подстаканник, потому что еще секунда — и я бы либо облила себя, либо швырнула этот латте в лоб Шарапову.
Письмо? Какое, мать его, письмо?
Клочок бумаги и он все? Весь такой полупокер прав… и меня обвинить хочет?
Хренасдва!
Какой отворот-поворот? Какая другая жизнь?
Я тогда жила от звонка до звонка, от слуха до слуха, от надежды до следующего унижения.
Я ждала его так, что сама себя потом ненавидела за эту зависимость.
Я ходила с его ребенком под сердцем и все равно где-то внутри до последнего думала, что сейчас он узнает, сейчас вернется, сейчас все объяснится.
— Какое письмо, Саша, блять? — вырвалось у меня, и я уже не выбирала слова. — Какое сраное письмо?! Я ждала тебя! Ты слышишь? Ждала! Я не писала тебе никаких писем! Я не отказывалась! Я не устала ждать, я, наоборот, как идиотка ждала, что ты появишься и скажешь, что все это ошибка! А вместо этого твоя мать показала мне фотографии, рассказала про твою беременную бабу, и я сидела потом одна и понимала, что мне даже спросить не у кого, потому что вы все уже решили за меня!
— Мне передали письмо, — упрямо повторил он, но в голосе уже что-то надломилось. — Мне его передали, Люб. Я его читал.
— Да кто передал?! — я повернулась к нему всем корпусом, уже не помня, что мы вообще в машине, что вокруг люди, что это заправка, что надо ехать за моей машиной, а не устраивать разбор века. — Кто?! Твоя мать? Она? Та самая женщина, которая мне сказала, что у тебя другая беременна? Та самая, которая просила “подождать”, потому что у тебя служба, потому что нельзя портить тебе карьеру, — я осеклась, — любвоью и личной жизнью нельзя портить ничего. Я была одна! А ты мне сейчас про письмо?!
Он резко выдохнул, отвернулся к окну, провел ладонью по лицу и на секунду замолчал.
Но я уже не могла. Меня несло.
Мне только дай, и я лечу…
Слишком поздно было останавливаться.
Слишком много лет это все сидело во мне и гнило, пока я пыталась жить дальше, пока растила Даню, пока работала, пока пыталась устроить личную жизнь, пока уговаривала себя, что прошлое закрыто.