Собственно, с бунтом справились в первые же часы после объявления об избрании меня царём. Казаки, как и обещал их заводила, оказавшийся впоследствии Иваном Просовецким, принялись бунтовать и успели подпалить несколько домов в Белом городе. Шли они большими, но не слишком организованными толпами к моему московскому имению и к Кремлю. Конечно же, в Кремль шагало куда больше казаков, да и организация у них была всё же получше нежели у того невеликого отряда, что зачем-то отправился жечь мой московский дом. Прятаться я ни от кого не собирался, как и сидеть сложа руки.
Одновременно с вызовом в Кремль пикинеров и конных самопальщиков, были подняты по тревоге ещё и все перевёрстанные в московские стрельцы вчерашние пищальники. Трубецкого они как командира не слишком уважали, и больше слушали собственных начальных людей, с кем под Торжком и под Тверью вместе дрались. Стрелецкие слободы, куда вернулись прежние приказы, которые уже начали звать старыми, окружили те же пикинеры, которых в столице было куда больше, нежели потребовалось бы для обороны крыльца Успенского собора от казаков. Кроме них подняли и все рейтарские роты, какие ещё не были разосланы по городам.
Стрельцы перегородили улицы брёвнами, однако привычные к такому казаки готовы были пойти на штурм. Вот только перед спешно возведёнными баррикадами встали пикинеры.
— Пики на пехоту ставь! — выкрикнул уже на вполне сносном русском Григорий Хмельницкий, в недавнем прошлом всего лишь кабо под командованием капитана Тино Колладо, а теперь сам капитан да ещё и с приличными перспективами, которые открылись ему после того, как он сменил веру, став православным. — Малым шагом, вперёд… Марш!
И пикинеры его привычно, как под Торжком и под Тверью, пошли на врага, нацелив в них хищные жала долгих спис.
Напиравшие с боковых улиц рейтары то и дело рассекали единую толпу казаков на отдельные части, словно громадного змея из сказок по кускам рубили. Змей же этот огрызался из пистолетов и пищалей, отмахивался стальными клинками казацких сабель. Да, жертвы были, да лилась кровь, однако до настоящего бунта, который распахивается во всю ширь русской души, так и не дошло. Разделённых, дезорганизованных казаков начали вязать, иные же побежали прочь, таких не ловили особо, давая понять, что новый царь готов щадить и миловать тех, кто не станет и дальше против него бунтовать.
— Не тронь тех, кто бежит! — повторял раз за разом тульский дворянин Владимир Терехов, воевода целого рейтарского полка. Он снова сменил службу, вернувшись в рейтары, но теперь уже старшим из начальных людей. — Пущай бегут побольше! Пущай знают, тех, кто бежит, не трогают!