— Празднуете! — обратился сразу ко всем чернец. — Тризнолюбствуете! А на Москве бояре продают шапку Мономаха свеям, выторговывают свои тридцать сребреников. Воевода свейский именем Яков вошёл в Кремль, а с ним сила великая. Вся Москва стонет под игом латинянским, какого и при первом воре не было!
Он отлично умел обращаться с аудиторией. Сделал паузу, давая всем собравшимся на Совета, что происходит, и лишь после продолжил:
— Заруцкий-атаман с Маришкой да Ивашкой-ворёнком, — всё тем же хорошо поставленным голосом вещал он, — да с воеводой Трубецким и всеми казаками да стрельцами многими московскими под Псков ушёл, крест целовать третьему уже вору, что в Псковской земле объявился и смуту там наводит превеликую.
Снова пауза, но уже короче, потому что нужно держать внимание.
— Патриарх Гермоген, — обратил он внимание на другое, — ввергнутый в узилище в Чудовом монастыре, аки митрополит Филипп при Грозном царе, шлёт во все концы грамоты с верными людьми. И вот что он в них пишет всему миру и всей земле русской.
Никакой грамоты у Авраамия не было, он начал цитировать по памяти, но таков уж был авторитет обители, откуда он прибыл и самого патриарха, что никто не усомнился в правдивости каждого его слова.
— Вы видите, как ваше Отечество расхищается, как ругаются над святыми иконами и храмами, как проливают кровь невинную… — Авраамий сделал короткую паузу, как будто собираясь с мыслями. — Бедствий, подобных нашим бедствиям, нигде не было, ни в каких книгах не найдёте вы подобного.
Он снова замолчал, но теперь уже надолго, заставив всех думать над словами заточённого в узилище патриарха.
— Сколько ещё вы будете медлить, православные? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь, а потому каждый принял его слова на свой счёт. — Сколько ещё будете позволять врагу, аки волку, аки льву рыкающему, рвать нашу Отчизну на части? Сколько ещё дадите прорастать семени крапивному, рождающему новых воров? Когда встанете с печи, аки богатырь?
Имени богатыря Авраамий упоминать не стал, жива ещё память была о почти полном тёзке, носившем имя Илейка, выдававшем себя ради разнообразия не за царевича Дмитрия, как прочие, но за Петра Фёдоровича — сына царя Фёдора Иоанновича, у которого никаких сыновей не было и в помине.
— Готов народ подняться да ополчиться против врага, — выступил вперёд, встав рядом с Авраамием князь Долгоруков, — да только нет у нас вождя, за кем бы все пошли, как один.
— Есть у вас вождь, Григорий, — ответил монах, — только признать вы его не желаете. Пускай сам он скажет, — обернулся он ко мне, — что молвил патриарх наш, когда ты, Михаил, чудесным образом на смертном одре в себя пришёл?