— Нет. Я не об этом. Я помню, что он есть. Давай пройдем на кухню, — говорит он. — Сядем и
спокойно поговорим.
Он проходит мимо и направляется на кухню, размахивая руками.
— Но это было почти девять лет назад, Вера! Ты была беременна Аней, у тебя было сложное
положение. Ты лежала в больнице на сохранении, я был один, я не знал, что делать, как тебе
помочь, а она... она просто оказалась рядом. Один раз. Один грёбаный раз!
Я смотрю на него. Он мечется по кухне, натыкается на стул, поправляет его, снова ходит.
Красивый, уверенный мужчина, который только что рассыпался на моих глазах.
— Один раз, — повторяю я. — И после этого одного раза ты восемь лет содержал ребенка и его
мать? Оставлял им свой номер для экстренной связи? Приезжал к ним?
Он останавливается. Смотрит на меня, и в его глазах читается смесь страха и раздражения.
— Я не приезжал к ним! — его голос срывается на фальцет. — Я помогал деньгами. Просто
деньгами. Она сказала, что ребенок мой, я сделал тест, и это подтвердилось. Я не мог бросить
своего ребенка, Вера! Ты бы хотела, чтобы я бросил своего ребенка?
— Я бы хотела, чтобы у моего мужа не было тайного ребенка! — я подхожу чуть ближе к нему, и
голос внезапно срывается. — Я бы хотела, чтобы ты сказал мне об этом восемь лет назад! Чтобы
я знала, с кем живу, кому доверяю, кому я безвозвратно отдавала свои годы!
— Я боялся тебе сказать! — он тоже повышает голос. — Ты была в депрессии, ты едва
держалась, я думал, это тебя добьет!
— И ты решил добить меня сам своим молчанием?!
— Вера, тише, Аню разбудишь!
Я замираю. Прислушиваюсь. Из детской не слышится ни звука.
Смотрю на Матвея. Он стоит напротив, тяжело дышит, лоб блестит от пота. Рубашка выбилась из
брюк, галстук съехал набок. Таким растерянным, испуганным и жалким я его никогда не видела.
— Тише? Ты врал мне восемь лет о том, что у тебя есть ребенок, а я должна сейчас быть тише?
Может, я еще должна промолчать? Закрыть глаза и сделать вид, что ничего не случилось?
— Слушай, Вер, давай без громких слов. Ну ошибся. Ну бывает. Я же мужик, в конце концов.
Я смотрю на него. На человека, с которым растила детей. Который клялся мне в любви каждую
ночь.
— Ты мужик, — киваю я. — И поэтому у тебя есть право пойти налево?
— Я не сказал, что у меня есть право ходить “налево”. Я сказал, что так бывает, — он
начинает раздражаться. — Вера, ну что ты как маленькая? Ты думаешь, я первый такой? Ты
думаешь, вокруг все живут по учебнику морали?
— Я думала, что мы живем не по учебнику морали, как ты говоришь. А как минимум, уважая друг
друга.
Он вздыхает, трет переносицу. Ему надоел этот разговор. Ему надоело оправдываться.