И вот теперь он целится…
Пахх…
И вот тут у него похолодело сердце. Побег кактуса, который должен разлететься с брызгами, спокойно продолжает себе расти дальше. Это был второй его промах. Он не мог себе даже представить, что из своего, почти родного и давно пристрелянного оружия он с двадцати пяти метров не попадёт в неподвижную цель.
Парень с винтовкой уже подбежал к нему:
— Не нужно больше здесь стрелять.
Но бывший оперуполномоченный его не слушает, а возможно, действует и назло:
Пахх…
И ещё раз: пахх… Пахх…
Но побег кактуса… так и растёт себе дальше. Пять! Пять мощных, с отличной баллистикой и очень дорогих патронов расстреляно, а пули унеслись куда-то в барханы, даже… даже не задев проклятый кактус, который был ему хорошо виден. Короткое слово «шок» не до конца описывало состояние Горохова. А тут ещё этот сопляк командует:
— Всё, прогулка закончена, мы возвращаемся.
Охранник именно командует, так как в его голосе нет и намёка на возможность договориться с ним. Андрей Николаевич смотрит на него… Дурак. Бывшему оперуполномоченному даже не потребуется перезаряжать оружие, чтобы угомонить наглого сопляка, одного размашистого удара револьвером в челюсть хватит, чтобы лишить наглеца сознания. Дурень явно не понимает, кем командует, да и на его бота у Горохова управа найдётся: и обрез, и пистолет с токсичными пулями при нём… Но, конечно же, он ничего подобного затевать тут не собирается… Это была секунда злости… И, скорее всего, не на этого сопляка, а на самого себя за пять подряд промахов по неподвижной мишени. Да и Жанна уже рядом, она снова волнуется, её волнение Горохов уже научился распознавать по голосу:
— Да, Андрей Николаевич, пойдёмте… Нам и вправду пора, а то Мася устроит мне нагоняй, — болтает куратор заискивающе и быстро, словно боясь, что он откажется, а она не успеет его уговорить, — Пойдёмте.
«Нагоняй? У этого балбеса, что к нам приставлен, на плече рация. В случае чего он может связаться с убежищем. Чего панику из-за ерунды поднимать?».
Тем не менее он молча соглашается и идёт к черному, без единого огонька, коробу убежища, перезаряжая револьвер на ходу, Жанна семенит рядом, молодой наглец и бот идут следом. Андрей Николаевич недоволен своей стрельбой и пока не может понять её причин.
«Скорее всего… это глаза, что-то с ними не так».
У него в голове не укладывается, что он мог разучиться стрелять. Ведь стреляет он с детства. Из всех видов оружия. Ему нужно было сделать всего пять-шесть выстрелов, чтобы приспособиться к неизвестному стволу. А чтобы овладеть им как следует — ну, может, сотенку, не больше. А тут из любимого револьвера… Пять! Пять промахов подряд! Ну и что это может быть, если не новые глаза? Горохов, мрачно размышляя на эту тему, машинально запускает руку в карман галифе… Сигареты. Господи, как он, оказывается, соскучился по табаку. Пачка немного раздавлена, сигареты в ней стали плоскими, Андрей Николаевич достаёт одну, разминает её и закуривает, умело прикрывая огонёк зажигалки ладонью. Ах, какое это было наслаждение, никотин молниеносно разносится по сосудам…