— Андрей Николаевич! — Жанна буквально закричала.
Но Горохов не обратил на неё внимания, он даже забыл про свои злополучные промахи на какое-то время. У него был настоящий никотиновый приход, от которого бежали мурашки по рукам и спине и что-то приятно шевелилось под кожей на голове.
— Андрей Николаевич, прошу вас! Это нельзя ни в кем случае… — куратор не переставала лепетать и даже робко пыталась дёргать его за рукав. Было видно, что она возбуждена не на шутку, и бывшему оперуполномоченному пришлось обратить на неё внимание.
— Что вам? Что случилось? –он даже повернул к ней голову. А после делает ещё одну глубокую затяжку, чтобы продлить свои приятные ощущения.
— Это нельзя… — щебечет женщина, — нельзя курить.
— Нельзя? — не понимает Андрей Николаевич; он оглядывается, осматривается, ещё раз убеждаясь в качестве своих глаз. Тут глухие места, а он курит как положено, пряча красную искру сигареты в кулак, её никто не разглядит в темноте без ПНВ, а с прибором их и без сигареты увидят.
— Курить — это большой грех, — поясняет ему Жанна. — Это неуважение к пророку, к людям первого круга, всем тем, кто помогал вам совершить преодоление, помогал переродиться…
Он уже начинает понимать, но поспешно делает ещё затяжку.
— … а также тем жертвователям, что отдали свои тела, свои биоматериалы, по сути, самих себя, чтобы вы могли совершить свой метемпсихоз.
— Я понял, — произносит Горохов и, сделав последнюю затяжку, бросает недокуренную сигарету и давит её подошвой. — Я не знал.
— Я понимаю, — успокаивается Жанна. Но бывший оперуполномоченный видит, как она быстро оборачивается назад, чтобы взглянуть на молодого человека с винтовкой. Тот идёт невдалеке, он, конечно же, всё видел и слышал их разговор. И тогда Андрей Николаевич уточняет:
— Получается, что алкоголь тоже грех?
— Иногда в праздники можно принимать небольшие дозы, — поясняет ему женщина, — это скорее как ритуал, Всеблагой иногда благословляет. Но курение… — она качает головой. — Нет, категорически, как и полынь и все её производные, как и химические препараты… Это всё большой грех, пренебрежение к труду и к дарам жертвователей.
— А кто такие эти жертвователи? — спрашивает у неё Горохов.
И она тут замолкает, идёт рядом и молчит…
«Поняла, что ляпнула лишнего, и притихла».
Больше на этот счёт Горохов с нею не заговаривает, тем более что они пришли. Их впускают в убежище, а после обработки в тамбуре, едва отрывается вторая дверь шлюза, на пороге они видят Масю.
Маленькая злая женщина сразу начинает с крика, голос у неё неприятный, высокий, но твёрдый, она буквально орёт: