Рядом были и друзья, всегда морально, а иногда и физически. Однажды посреди обычного дня дверь в палату открылась, и на пороге появился Иосиф Кобб собственной персоной. Это было так неожиданно – в парижской больнице, среди французских офицеров в пижамах и вдруг – Иосиф. Роберт сначала и глазам своим не поверил, да и сам Иосиф Роберта не сразу признал – тот был бритый, с огромным пластырем через весь лоб, худющий и изможденный, но глаза – глаза смотрели по-Крещенски прямо и радостно. А еще Кобб увидел, как по щеке Роберта медленно потекла слеза, которую тот, видимо, никак не мог сдержать…

– Старик… не ожидал… – слова тоже находились с трудом, а если и находились, то застревали в горле.

– Робик, дорогой мой, как я рад! Какое счастье, что я тебя наконец увидел! – Иосиф оставил тяжелые сумки с продуктами – а он никогда не появлялся с пустыми руками – у входа и подошел сначала к не менее удивленной Алене.

– Я уже и не был уверен, что когда-нибудь тебя увижу, ни тебя, ни кого-нибудь еще… – тихо произнес Роберт.

– Это все в прошлом, – забасил Иосиф. – Так ты мог думать до операции! Сейчас все иначе! Голову тебе почистили, весь мусор вынули, теперь заживешь!

– Ну, мусора в голове еще прилично осталось, не сомневайся, – попытался пошутить Роберт. – Иногда вылезает на бумагу, но пока нечитабельно. Зато я понял, что ни к чему нельзя привыкать – все временно.

– Да ладно тебе, что за настроение? – Алена решила подбодрить мужа. – Дай немного времени, и все наладится.

– Наладится… Наверное… Хотя время ничего не налаживает и ничему не учит – оно просто уходит вместе с тем, что было…

Да, настрой поначалу у Роберта был не очень. Он уже не с того угла смотрел на мир, с которого видел его раньше. Что-то, видимо, происходит с человеком, когда в прямом смысле обнажают его мысли, копошатся в мозгах, выискивая изъян.

Как только врачи разрешили, отправились в Москву. Но дела шли плохо, и стало ясно, что нужно будет снова возвращаться в больничный Париж. Роба почти не мог ходить, жаловался на то, что ноги прилипали к полу. Первый шаг удавался ему с огромным трудом, видно было, как тщательно он морально готовится, чтобы его сделать. Походка кардинально изменилась, стала стариковской, шаркающей, совсем неустойчивой. Стоило ему во время ходьбы чуть повернуть голову, его сразу вело и он хватался за стенку, чуть ли не падая. Реакции его стали замедленными, словно в фильме, который включили не на той скорости. Сказали, послеоперационная реакция – повысилось внутримозговое давление. Сильно повысилось. Нужно было срочно возвращаться туда, где делали операцию. Денег уже ни на что не хватало – все накопленное испарилось в реформу, и где брать деньги на поездку, никто не понимал. Катя бегала по инстанциям, узнавала, как можно снять во Внешторгбанке отцовские гонорары за книжки и выступления, то есть те деньги, которые многие десятилетия накапливались там с заграничных поездок, но сделать с ними ничего было нельзя. Ни потратить, ни перевести в рубли, все сразу считалось валютными махинациями, а это было уже очень серьезно – статья восемьдесят восемь, называемая в народе «бабочка», за которую в лучшем случае можно было сесть на три года, а в худшем – пойти под расстрел.