— Как?

— Стоять здесь. Вот такая. — Он повёл бокалом, обозначая меня всю — платье, волосы, лицо без очков. — Вы хоть понимаете, что тут половина зала уже забыла, зачем приехала.

— А вторая половина? — спросила я. Само спросилось. Шампанское спросило.

Он помолчал.

— Вторая половина — это я, — сказал он. — И я тоже забыл.

Где-то заиграли медленное.

Не для танцев — так, фоном, но несколько пар у окон качнулись друг к другу. Глеб посмотрел на них, потом на меня, и я увидела, как он решает что-то, чего сам от себя не ждал.

— Я не танцую, — сказал он. Предупредил.

— Я тоже, — сказала я. — Никогда.

—Тогда мы друг друга стоим .

Он поставил оба бокала на подоконник и подал мне руку — не галантно, а как-то почти неловко, будто делал это первый раз за много лет, что, наверное, так и было. Я вложила свою. Его ладонь была сухая и тёплая, и от одного того, что он сомкнул пальцы, у меня сорвалось дыхание.

Мы не танцевали. Мы стояли почти неподвижно и едва переступали, как двое людей, которые понятия не имеют, что делают руки и ноги, и которым всё равно. Его рука легла мне на спину — между лопаток, осторожно, будто спрашивая разрешения. Я не дала разрешения и не отняла его. Я просто чувствовала каждый его палец сквозь тонкую ткань платья, и каждый палец был отдельной маленькой катастрофой.

Я считаю всё. Я не сосчитала ни одной секунды этого танца.

Я, которая знает, сколько шагов от моего стола до его, сколько ламп в конторе, сколько дней осталось до того дня, — не знаю, сколько мы так стояли. Минуту. Десять. Я была близко, ближе, чем когда-либо была к живому человеку, чувствовала его грудь при вдохе, его подбородок у своего виска, тепло, которое шло от него и проходило сквозь меня насквозь, — и впервые за десять лет ничего не считала. Просто была.

Музыка кончилась. Мы не сразу отпустили друг друга.

Дальше я плохо помню по порядку.

Помню, что мы вышли на открытую часть этажа, под обогреватели, где меньше людей и больше города внизу. Помню, что было холодно, и он, не спрашивая, накинул мне на плечи свой пиджак — тяжёлый, тёплый, пахнущий им, — и я не сняла, хотя по всем моим правилам должна была снять.

Помню, что мы говорили глупости. Впервые — глупости. Не про дело, не про счёт, не про красивое и правильное. Про ерунду. Он оказался смешным — сухо, неожиданно, так, что я дважды засмеялась вслух, и оба раза удивилась звуку: я давно не слышала, как смеюсь.

Помню, что он стоял очень близко, и я не отодвигалась. Что внизу горел город, что где-то играла музыка, что до Нового года оставалось несколько дней, и впервые за десять лет у меня внутри не тикало ничего — ни счёт, ни план, ни выключатель. Просто стоял мужчина, от которого тепло, и я в его пиджаке, и мне было хорошо так, как не было никогда.