— Ты понимаешь, о чём просишь, — сказал Артём медленно. — Ты просишь нас самих себя сдать.

— Да, — сказала я. — Я прошу вас перестать прятаться. Как попросил бы вас мой отец, если бы вы дали ему дожить.

Повисла тишина, тяжёлая, как перед обвалом.

Первым заговорил Игорь. Он отошёл от стены, сделал шаг к столу — он, который почти двадцать лет держался у стен, у выходов.

— Я в деле, — сказал он. — Я уже год к этому шёл, просто духу не хватало сделать первый шаг. Я молчал, потому что знал, что рано или поздно за пятнадцатый придётся платить, и не хотел тащить вас за собой. Глупо. Платить всё равно придётся. Так лучше платить стоя и вместе. Я в деле, Артём.

Полина встала рядом со мной — она и так была на моей стороне стола, а теперь встала, чтобы это было видно.

— Я не подписывала пятнадцатый, меня тогда тут не было, — сказала она. — Но я твоя жена, Артём. И если ты пойдёшь это разгребать — я иду с тобой. А если спрячешься — я не знаю, смогу ли я смотреть на тебя так, как смотрела. Я слишком хорошо теперь знаю, что бывает с теми, кого делают крайними. Она сидит напротив. Я её люблю. И я не хочу, чтобы мой муж был из тех, кто прячется за чужой спиной.

Кирилл потёр лицо ладонями.

— Ева меня убьёт, — сказал он. — Или не убьёт. Скорее, скажет, что давно пора. — Он поднял голову. — Я в деле. Я устал десять лет делать вид, что пятнадцатого не было.

Все посмотрели на Артёма.

Артём долго молчал.

Он был последним. Самым тяжёлым. Я понимала почему — ему было хуже всех. Его предал друг, который год молчал. Его использовала я. И теперь ему предлагали своими руками отдать всё, что он строил.

— Я думал, что ненавижу Глеба, — сказал он наконец. — Десять лет думал. Он напортачил, мы его выкинули, он затаил, грозился. Я ждал от него удара все эти годы. А он, оказывается, всё это время был просто мальчишкой, который облажался и которого мы вышвырнули слишком жёстко, не дав исправить. Мы сделали с ним то же, что с подрядчиком. По-своему. Стёрли, чтобы не мешал.

Он посмотрел на меня.

— Твой отец, — сказал он, и голос у него сел. — Гущин. Я ведь даже лица его не помню, Соня. Вот что страшно. Я погубил человека и не помню его лица. Я десять лет жил, не помня. — Он провёл рукой по глазам. — Хватит. Я в деле. Не ради Глеба. Ради того, чтобы хоть под конец перестать быть человеком, который не помнит лиц тех, кого погубил.

Он встал. Все уже стояли. Стояла и я.

— Собирай юристов, — сказал Артём Игорю. — Всех. И свяжись со Сторожевым. Скажи ему… — он запнулся, — скажи, что онбольше не один .

Я вышла из переговорной первой и остановилась в коридоре — в том самом, где год с лишним назад Игорь сказал мне «Гущина» и где началась эта последняя глава моей жизни.