А Глеб тонул. Один. Со своей придуманной схемой, со своим прямым составом, со своим добровольным признанием. Его контору было уже не спасти — она и так развалилась в первую неделю, от неё остался он сам да тревожный мальчик Лёша. Но самого Глеба ещё можно было либо дать утопить одного, либо вытащить, размазав вину на всех.

Мы выбрали второе. Все четверо.

Это было странно — работать на то, чтобы тебя самого привлекли.

Артём сам пошёл к следствию. Не стал ждать, пока придут. Пришёл и сказал: я подписывал пятнадцатый год, я знал, на что иду, я не «введён в заблуждение», я соучастник. То же сделал Кирилл. То же — с большим скрипом, через адвокатов, — третий, который десять лет жил тихо и думал, что пронесло.

Юристы хватались за головы. «Вы не понимаете, вы сами роете себе яму, у вас был чистый выход». Был. Чистый выход — это снова свалить на одного и снова спать спокойно. Мы десять лет спали спокойно на этом чистом выходе. Хватит.

Когда вина распределилась на четверых — она перестала быть сроком одному. Это превратилось в общее дело о старой корпоративной махинации, с раскаянием, с добровольным сотрудничеством, с возмещением. Такие дела не кончаются тюрьмой, если фигуранты сами всё несут и сами всё чинят. Они кончаются разорёнными репутациями, штрафами, условными сроками, годами разгребания. Тяжело. Но это можно прожить стоя.

Глеб не сядет один за всех. Это мы вытащили.

И ещё одно мы сделали в эти недели — то, ради чего, по сути, всё и затевалось десять лет назад одной девочкой.

Мы подняли дело Гущина.

Не как фон, не как строчку. Отдельно. Собрали всё — старые документы, экспертизы, переписку, — и показали то, что десять лет было спрятано: что Николай Сергеевич Гущин не был виноват. Что вину на него перевели. Что он был честный подрядчик, которого сделали крайним, потому что он не умел отбиваться.

Это не вернёт его. Я знаю. Мёртвым всё равно, как о них напишут в бумагах.

Но его дочь десять лет несла на себе клеймо дочери виновного. Меняла фамилию, пряталась. А теперь в официальных документах будет стоять: Гущин невиновен, пострадал, оклеветан. Реабилитирован. Посмертно.

Это была единственная награда, которую я мог себе позволить во всей этой истории. Я много лет ничего не чинил — только закрывал. Этой девочке мы сломали жизнь в пятнадцать. Вернуть её отца мы не могли. Вернуть его честное имя — смогли. Поздно. Но смогли.

А посреди всей этой беготни появилась она.

Следователь .

Её прислали вести наше дело — то самое, которое мы сами на себя и навлекли. Я ожидал кого угодно: усталого служаку, который тянет лямку, или карьериста, который чует на нас звёзды на погоны. Получил — другое.