Даже тот канзасский сад был как будто из других широт. Худые гончие дремали в залитом солнцем беспорядке у входа, и этот беспорядок скрывался и преображался чудом цвета, аромата и цветения. Здесь цвели страстоцвет, глициния и даже бугенвилия в сезон. Жимолость источала опьяняющую сладость. Ранней весной ландыши пробивали призрачно-зеленые стебельки сквозь мертвую коричневую почву, окружавшую сиреневые кусты. Тот грубый вульгарный цветок, канзасский подсолнечник, был предметом презрения у Венаблов. Если какой-нибудь из них осмеливался показать своё широкое лицо среди ароматных изящных растений того сада, его немедленно обезглавливали. Однажды Фелис Венабл, по слухам, испортила пару очень тонких вышивальных ножниц, когда в порыве гнева выступила в роли палача. Её даже слышали, как она сожалела об отсутствии испанского мха в этом северном климате. Соседка из Среднего Запада, обидевшись, возмутилась этим.

«Но это же паразит! И почти что жутковатый. Я была в Южной Каролине и видела его. Как будто парят, словно призраки. И никакой пользы от них».

«А в Канзасе даже цветы должны быть полезными?» — протянула Фелис Венабл. Она не пользовалась большой популярностью среди суетливых жен Уичито. Им не нравились её белые халаты с оборками и шлейфами из димити с перекрещивающимися полосками; её заостренные тапочки, высокий свод стопы, её безразличие ко всему, что происходило за живой изгородью, окружавшей двор Венаблов; им не нравилась сама изгородь — символ закрытости в этом открытом канзасском городке. Под бархатной маской томности Фелис Венабл скрывался острый кинжал остроумия, унаследованный от её французских предков — старинного рода Марси из Сент-Луиса, миссурийских торговцев мехом почти столетней давности. Отпечаток рода Марси прослеживался в черноте её всё ещё густых волос, в изгибе бровей над тёмными глазами — и в самих тёмных глазах, столь живых на иначе неподвижном лице.

Когда семья собралась за обеденным столом, стало очевидно, что, хотя два десятилетия жизни на Среднем Западе едва ли ускорили речь или движения Льюиса Венабла и его жены Фелис (они по-прежнему обращались друг к другу на «вы»; они клялись «богом»; восемнадцатая буква алфавита для них навсегда останется «а»), это заметно повлияло на молодое поколение. Вдоль длинного стола сидели сыновья и дочери, зятья и невестки; внуки; более отдаленные родственники, такие как приехавшие в гости племянницы, племянники и двоюродные братья и сестры — отпрыски этой разбросанной по всему миру семьи. Когда члены компании, выросшие в более северных краях, восклицали, слушая рассказ, который они сейчас слышали, можно было заметить, что их гласные были короче, дикция — более отрывистая, а поворот головы и поднятие руки — менее неторопливыми. На всех этих лицах было сходство, одно с другим. Возможно, внимательный взгляд, который теперь был у всех на лице, только подчеркивал это.