Но мужчина отстранял эту руку — не грубо, а с рассеянным недовольством.

Среди всего этого круга лиц, связанных волшебством истории, разворачивающейся сейчас перед ними, ярко, как пламя, выделялось лицо Сабры Крават, сидящей за столом с ребенком Симом на коленях. Хотя она, как и ее мать Фелис Венабл, явно принадлежала к типу людей с оливковой кожей, ее лицо казалось сияюще белым, пока она слушала удивительную, невероятную и слегка нелепую историю, которую сейчас рассказывал ее муж. Было также очевидно, что в ней, как и в её матери, сильно прослеживалась линия французских пионеров Марси. Её густые волосы были такими же чёрными, как и глаза; а сильные брови изгибались стремительной дугой, словно две ятаганные сабли, висевшие над камином в гостиной. Сабра втайне стыдилась своих густых бровей и любила неодобрительно разглядывать их в зеркале, проводя указательным пальцем (слегка смоченным языком) по их черным изгибам. В остальном же в прямолинейности её взгляда, быстром повороте головы, энергичности речи и манеры было что-то скорее новоанглийское, чем южное. Ей было теперь двадцать один год, она вышла замуж в шестнадцать, была матерью четырехлетнего мальчика и по-прежнему влюблена в своего живописного, гигантского мужа; в Сабре Крават было какое-то сияние, блеск, который иногда можно увидеть в тот изысканный и мимолетный период в жизни женщины, когда её химическое, эмоциональное и физическое состояние достигает высшей точки и сливается воедино.

Было легко проследить сходство — как в чертах лица, так и в характере — между этой сияющей девушкой и бледной женщиной, сидящей в конце стола. Но если отвести взгляд от неё и посмотреть на старого Льюиса Венабла, то можно было озадачиться тайнами отцовства. Старый Льюис Венабл был не просто старым, а измождённым; это был беспомощный, неуклюжий, кроткий человек, несколько измученный и еще более лишенный жизненных сил из-за малярии. Лицо и руки имели желтовато-слоновую кость, присущую поколениям, подвергавшимся воздействию горячего хлеба, низменностей, плохой печени и портвейна. Не говоря уже о застрявшей где-то между третьим и пятым ребрами неизученной пуле, полученной в Мурфрисборо в составе батареи Стэнфорда, тяжелой артиллерии, задолго до того, как Рентген задумал создать глаз, подобный Божьему.

Льюис Венабл, сидя в кресле во главе стола, был так же заворожен, как черный Исайя на своём высоком сиденье над столом. Как ни странно, даже мальчик Сим слушал — или, по крайней мере, казалось, что слушал, — сидя на коленях у матери. Сабра рассеянно уплетала ужин над головой ребёнка, не отрывая глаз от лица мужа. Ей редко приходилось говорить: «Тише, Сим, тише!» или вырывать нож, вилку или запрещенный кусочек из его сжимающих пальцев. Возможно, его убаюкивал необыкновенно мелодичный голос рассказчика убаюкивал его. Недовольные поклонники Сабры Венабл говорили, когда она вышла замуж за Янси Кравата — незнакомца, загадочного человека из Техаса и Симаррона, — что именно его голос околдовал её. В какой-то мере они были правы, ибо хотя Янси Крават был многословен, зачастую даже пустословен, и хотя многое из того, что он говорил, было довольно скучным по сути, он обладал теми бесценными дарами прирожденного оратора: вибрирующим и гибким голосом, необыкновенной мягкостью и очарованием манер, гипнотическим взглядом и способностью заставить каждого слушателя почувствовать, что сказанное предназначено исключительно для его ушей. В нем было что-то от шарлатана, многое от актера и щепотка фанатика.