Был конец мая, и для такой высоты над уровнем моря стояла несезонная жара. К тому же этой весной рано появились моль и июньские мухи. Высоко над столом, прямо над ним, на узкой доске, подвешенной на стержнях к высокому потолку, сидел Исайя, маленький чернокожий мальчик. Одной рукой он цеплялся за боковые стержни своего шаткого пристанища; другой — размахивал отпугивателем из перьевых папоротников-спаржи, срезанных в раннем саду. Его мягкий шелест, когда он размахивал им туда-сюда, служил облигато к музыке золотистого голоса Янси Кравата. Прижавшись так на высоте, чернокожий мальчик выглядел как обезьянья версия одного из ангелов Рафаэля на потолке. Его круглая голова, покрытая мелкими плотными пучками волос, словно из шерсти астрахана, сквозь которую ярко сияла чернота его затылка, была наклонена под озорным углом, чтобы лучше улавливать слова, льющиеся с губ оратора. Его глаза, выпученные от волнения, были прикованы в восторге к величественной, неторопливой фигуре Янси Кравата. Мальчик был настолько очарован, что его рука часто опускалась без сил, и он совсем забывал о своей задаче — разгонять своим зелёным веером жаркий влажный воздух над столом, уставленным едой. Нетерпеливый взгляд вверх из пронзительных чёрных глаз Фелис Венабл, сопровождаемый резким предупреждающим «А-сайя!», заставлял его энергично размахивать веером, пока очарование вновь не останавливала его руку.

Венаблы не видели ничего предосудительного в этом пережитке миссисипского феодализма. Десятки предков Исайи сидели так же, размахивая веером, чтобы поколения миссисипских Венаблов могли с большим удовольствием ужинать, есть и беседовать. Вичита сначала с изумлением наблюдала за этим явлением; и даже сейчас, спустя двадцать лет, оно оставалось предметом местных сплетен.

Говорил Янси Крават. Он говорил уже почти час. Сегодня утром он вернулся из Оклахомы — недавно открытой Индейской территории, где он совершил «Забег», ознаменовавший заселение этого обширного участка девственной земли, известного в народе как «Нация». Теперь, пока он говорил, на лицах остальных читалось восторженное выражение тех, кто слушает сагу. Именно таким выражением, наверное, были озарены лица слушателей Джейсона и Улисса, а также того нетерпеливого толпа, собравшаяся вокруг Франциско Васкеса де Коронадо, прежде чем они узнали, что его поиски Семи городов Сиболо оказались тщетными.

Сидящие за столом мужчины наклонились вперед, руки их довольно свободно сжимались между коленями или лежали на скатерти перед ними, тарелки были отодвинуты, стулья отодвинуты назад. Время от времени вдоль линии мужественной челюсти проступал внезапный белый гребень напряженной мышцы. Их глаза были глазами людей, следящих за игрой, в которой они с удовольствием приняли бы участие. Женщины слушали, слегка испуганные, с приоткрытыми губами. Они заставляли детей замолчать, когда те шевелились или хныкали, а если это не помогало, отправляли их, дав по попе полунежную, полуукорительную пощечину, играть на солнечном дворе. Иногда женская рука протягивалась властно, напоминающе, и ложилась на руку или плечо сидящего рядом мужчины. «Я здесь», — говорило прикосновение руки. «Твое место рядом со мной. Не слушай его так. Не верь ему. Я — твоя жена. Я — безопасность. Я — надежность. Я — утешение. Я — привычка. Я — традиция. Не слушай так. Не смотри так».