«Я иду в церковь!» — крикнул он пронзительным голосом. «Привет, Исайя! Да благословенно имя Господа, аминь, аллилуйя, слава Богу, о, друзья мои, придите и спаситесь от адского огня и серы—»

«Симаррон Крават, прекрати это немедленно, или тебе придётся остаться дома». Очевидно, он и Исайя, воодушевлённые воскресным собранием, играли в церковь в субботу днём. Это был результат их репетиции.

Несомненный драматический инстинкт Янси вел его к тому, чтобы подождать, пока он не сможет сделать эффектный выход. Сабра звала его с дюжину раз, пока он сидел в приемной, занятый бумагой и карандашом. Она решила, что это была его единственная подготовка к проповеди, которую ему предстояло произнести в течение следующего часа. Позже она нашла в кармане его широкого фрака «Принц Альберт» листок бумаги, на котором он сделал эти заметки. Листок был исписан теми кабалистическими завитками, перекрещивающимися линиями, параллельными чертами и черепами, которыми рука бессознательно облегчает состояние беспокойного или тревожного ума. Он написал на нём одно слово, а затем замаскировал его бессмысленными знаками — но не совсем. Сабра, изучая листок после утренних событий, разобрала слово «Юнтис».

Наконец он был готов. Выйдя на дорогу, они увидели, что отставшие все еще спешили к палатке. Сабра надела не свое второе по счету черное платье из грогрейна, а самое лучшее, а также шляпку с перьями, ни одно из этих великолепных нарядов она не надевала с того памятного первого дня. Она и Янси велительно шагали по улице, а тёплые, извивающиеся пальчики Сима были сжаты в её руке. Сабра выглядела стройной и элегантной в своём модном чёрном наряде; Янси, как всегда, был блестяще одет; одежда Сима ничем не отличалась от той, что, возможно, носили миллион маленьких мальчиков по всей территории Соединённых Штатов, которые сейчас неохотно направлялись в церковь. Исайя, когда его вызвали из его маленькой будки на заднем дворе, объявил, что его наряд для похода в церковь ещё не совсем готов, настоятельно попросил их идти без него и пообещал догнать их, прежде чем они пройдут сто футов.

Они продолжили свой путь. Ни Сабре, ни Янси не пришло в голову, что в их таком поведении — трёх хорошо одетых и вполне обычных фигур, к игорной палатке и салуну, которые, забитые до удушья самым худшим и самым лучшим, что может предложить пограничный городок, на один короткий час должны были превратиться в Дом Божий.

«Ты нервничаешь, дорогой Янси?»

«Нет, сладкая. Хотя должен сказать, что в пятьдесят раз лучше бы я умолял присяжных из числа скотоводов Техасского Панхэндла спасти жизнь профессиональному конокраду, чем встать и проповедовать перед этой бандой—» Он резко оборвался. « «Чего все смеются и на что показывают?» Прохожие действительно вели себя странно. Инстинктивно Сабра и Янси обернулись, чтобы посмотреть назад. По улице, примерно в пятидесяти шагах за ними, шел Исайя. Он вышагивал, нелепо, но при этом безошибочно узнаваемо подражая походке и манере держаться Янси. Вокруг талии у него был обвязан красный ситцевый пояс, а поверх него висел кожаный ремень с кобурами, настолько большой для его тонкой талии, что свисал до колен и ударялся о них при каждом шаге. Из кобур торчали уродливые головки того, что на первый взгляд казалось двумя шестизарядными револьверами, но которые, как выяснилось после проверки разъярённой миссис Крават, оказались домашним гаечным ключом и пропитанным чернилами железным бруском, входившим в состав одной из металлических форм типографии. На голове у него был потрепанный — невообразимо уродливый — сомбреро, которое он, должно быть, вытащил из мусора на заднем дворе. Но это, в конце концов, не было вершиной его модного триумфа. Где-то он раздобыл пару выброшенных Янси сапог. Они были на высоком каблуке, узкие, с звездчатой отделкой. Даже в своём окончательном упадке они всё ещё сохраняли нечто от той элегантности кроя и материала, которая всегда отличала обувь Янси. В эти обломки былого великолепия Исайя втиснул, насколько это было возможно, свои собственные огромные голые растопыренные ступни. Высокие каблуки опрокинулись. Выпуклые подъёмы разорвались под давлением. Исайя покачивался, шатался, то шел на лодыжках, когда вероломный каблук подводил его, то — на носках. И всё же ему удалось, благодаря самой силе своего драматического дара, подарить благодарному зрителю полную картину Янси Кравата в нелепом — в гротескном миниатюрном виде.