Оставшееся расстояние мы преодолели быстро, под впечатлением от встречи с нациками и картины их уничтожения. На ангарах мы воссоединились с группой Лэнса. Передав женщин Ван Дамму, я сел попить чаю и стал смотреть на деда с простреленной ногой и его внучка, больше похожего на убийцу. Их внешность не давала мне покоя. «Точно хохлы переодетые, – думал я. – Старый – снайпер! А здоровый внучок – его второй номер. За ними хохлы, наверное, и поехали, чтобы забрать их». Улучив момент, я подсел ближе к ним и, скрывая свой интерес, спросил:
– Дед, а как тебе ногу прострелили?
– Да я уже вашим рассказывал… С собачкой вышел, а украинцы меня стали прогонять. Я не послушал, и один мне взял и стрельнул в ногу, – стал дед повторять свою историю.
– То есть кругом мины взрываются, там снайпера стреляют, автоматы… А ты с собачкой гуляешь?
– Я же быстро хотел.
– Дед, мы тут лишний раз из ангара выйти боимся по важным делам, а ты с собачкой гуляешь? – все никак не мог успокоиться я. – Ты чешешь, дед! Ну это, конечно, не мое дело, но я бы тебе не поверил, – многозначительно посмотрел я вокруг.
– Служба безопасности разберется, – спокойно ответил Лэнс. – Они, вроде не дергались, когда мы там оборону у дороги заняли, когда машина прямо в нас уперлась.
– А чего сами по ним не стреляли? – удивился я.
– Так не ясно было, наши или нет… Растерялись немного.
– Я тоже, когда коровники брали, растерялся сильно, первый раз тогда под пулемет попал.
– И что было?
– Я вообще тут много удивлялся, если честно. Я – как мирный человек из Подмосковья… Из Мытищ.
– Не служил раньше?
– Служил, конечно! Четвертая танковая Кантемировская дивизия, Ямпольский полк, первый батальон, – я выждал паузу и продолжил: – Я даже в учениях участвовал. Но там же все как в кино было. Привезли в Белоруссию, и мы там как в Великую Отечественную цепью, постреливая из автоматов. А сзади БМД и танки.
– Показуха! – улыбнулся Ван Дамм.
– А сюда, когда привезли, тут уже все по-настоящему, – округлил я глаза. – Где ты еще такое увидишь? Нас, как за ленту завезли, тут тебе и разрушенные города, и обломки ракет, мины всякие. Машины сгоревшие, техника покореженная. Не знаю, можно так сказать или нет, но для меня это прям страшно красиво. И первые прилеты по «Уралу», когда мы ехали сюда. Ужасно и интересно одновременно!
– Ебать, ты романтик Миор! – заржал Ван Дамм. – А тут, чем ближе конец контракта, тем меньше хочется сдохнуть. Столько прожито уже и не хочется под конец пулю словить.
Я посмотрел на Ван Дамма и понял его. Понял его желание жить и тревогу. «Тревога – это древнее чувство, которое досталось нам от предков, живших в мире, полном опасностей. Это не просто страх или нервозность, это зов крови, память поколений, встроенная в нашу нервную систему. Можно сидеть в оживленном кафе или в полной тишине, но вдруг ты чувствуешь, как сжимается сердце, как будто ты живешь миллион лет назад, и хищник уже занес над тобой когтистую лапу. Сердце начинает стучать чуть быстрее, пальцы невольно сжимаются, взгляд скользит по углам, выискивая угрозу, которой, кажется, и нет. Но тревога уже проснулась и предупреждает о явной или мнимой опасности. Так наши предки спасались на протяжении тысячелетий, предчувствуя угрозу заранее. Они научились улавливать малейшие знаки, и, даже не видя волка, не слыша саблезубого тигра, уже знали, что пора убегать и прятаться. Прошли сотни тысяч лет, но та древняя тревога по-прежнему с нами, закодированная в мозге, скрывающаяся в тени подсознания. Она шепчет нам, когда не стоит заходить в темный переулок, когда в разговоре мелькает фальшь, когда человек рядом улыбается, но от него веет холодом. Тревога – это не слабость, а щит, который ковался веками. Ее можно игнорировать, подавлять, но иногда именно она спасает жизнь», – размышлял я, глядя на Ван Дамма. Когда я смотрел кино про войну, часто думал, каково это – погибнуть в Берлине. А там под сто тысяч наших полегло…