– Ты там живой? – подбежав к лестнице, крикнул я наверх.
– А? – донеслось сверху. – Чито?
– Оглох, наверное… – сказал Марк, стоявший рядом со мной.
Сверху раздались шаги. Татарин, как таджикский колобок, скатился вниз по лестнице. Его лицо и вся форма были покрыты густым слоем белой штукатурки. Засыпанные мелким мусором глаза подслеповато моргали, пытаясь рассмотреть нас.
– Вот ты балбес! Я же тебе говорил, что это опасная труба!
– Шайтан-труба! Ошен сильный! – кивал он.
Мы вернулись к окнам и стали дальше простреливать позиции украинцев в двухэтажках и частном секторе, располагавшемся рядом с ними.
– Эпик, ты чего не двигаешься? Где вы? Когда вы уже штурмовать начнете? – услышал я в рацию голос Гонга.
– По нам ебулят…
– Да тут по всем ебулят! Давай, двигайся! – злился Гонг. – Возьмите уже наконец этот сраный розовый дом!
53. Пикша. 1.1. Школа искусств и аграрный лицей
Попрощавшись с пацанами в пятиэтажке, мы вернулись назад и через гаражный кооператив вышли на берег искусственного озера почти квадратной формы. Берег был обрывистым с пологим спуском к воде, вдоль него были украинские окопы с блиндажами, из которых они стреляли по пацанам в Иванграде. Окопы были зачищены, и первую ночь мы ночевали в них. К северо-западу от нас располагался частник, откуда уже откатились украинцы, напуганные захватом пятиэтажки. А прямо перед нами простиралось продолговатое поле с огородами, там виднелись небольшие будки, которые назвать домиками было бы стремно. За этим полем находилась школа искусств, розовый дом в два этажа с полным отсутствием крыши, и аграрный лицей. Их нам и предстояло захватить.
Попав из укрепленного здания, где были стены и подвал, в поле с земляными траншеями, мы почувствовали себя неуютно и уязвимо.
– Ну как тут? – поинтересовался я у Маныча, которого пришел менять на фишке.
– Не видно, нихуя! Вообще! Тут у них не ночь, а какая-то жопа! Смотри… – он вытянул руку вперед, и рука потонула в темноте, как будто совсем перестала существовать в этой реальности.
– А как же тут ориентироваться?
– На слух. Больше никак, – скривил он лицо. – Ладно, удачи.
Когда Маныч ушел, я остался один в этой густой темноте, полной шорохов и теней. Вглядываясь во мрак перед собой, я не видел ни одного проблеска света, от чего сильно напрягал слух, пытаясь компенсировать отсутствие зрения. Любой скрип или шорох впереди тут же вызывал чувство тревоги и концентрацию мышц во всем теле. Воображение рисовало картины крадущихся в темноте украинских диверсантов с черными линиями на лицах, как у коммандос, и заставляло сильнее сжимать автомат. Стоять на фишке в окопе было тяжелее и страшнее, чем в доме, где я постоянно чувствовал и видел за спиной своих. Через пару часов меня сменил Эска, а я ушел отдыхать в блиндаж.