Утром я проснулся от громких разговоров и хохота в соседней комнате. Выбравшись из спальников, которыми я обмотался как гусеница, я выполз в коридор и увидел своего приятеля, с которым копал окопы до приезда на передок.
– Здорово, Ростон! – обрадовался я. – Ты откуда?
– Парижан, братуха, здорово! – обнял он меня. – Я после госпиталя. Школу, когда штурмовали… Там, конечно, жесть была. Меня ранило легко. Вот обратно. С вами на штурм иду.
– Что там за штурм? – не понял я.
– Завтра же штурм! Через трешку. Вы тоже идете, ты не в курсе?
– Нам же пообещали, что мы отдохнем…
– Видимо, не судьба, – пожал плечами Ростон. – Про Орчипа знаешь?
– Да. Ему в голову прилетел ВОГ, он сразу умер.
А еще через час я узнал, что Миша Виларт ночью попал под АГС, когда выносил трехсотого, и погиб.
77. Цепь. 1.0. Птицелов
– Цепь, – обратился ко мне Флир, с которым мы сидели на одном лагере и вместе попали в разведвзвод, – ты же на птичника учился?
– Да, но Гонг меня поменял на вэшника. Ты же сам меня тогда в гранатометчики забрал.
– Это да… Вэшник этот не может работать. Говорит, зрение плохое, ничего не видит.
– А зачем он вообще с таким зрением на войну пошел?
– Хз… – ехидно улыбнулся Флир, – короче, я с Гонгом поговорил, он не против. Забирай у этого чувака ружье антидроновое и будешь опять птичником.
– Флир, они не работают. Гонг опять злиться будет.
– Это работает, мы проверяли. Говорят, денег стоит, как вертолет. Попробуй, – посмотрел он на меня.
– Хорошо… Но, если что, я вас предупредил. Я переживать как в прошлый раз не хочу, что меня в ДРГ запишут.
Когда к нам в краснодарскую зону приехал Пригожин, я послушал его и понял, что это хоть какой-то шанс выйти отсюда быстрее. Хотя шанс был, как и у всех, пятьдесят на пятьдесят. Но сомнений у меня было мало. После того, как закончилось обращение, я тут же пошел и записался в «Вагнер». Здоровье и молодость у меня были, достаточная доля безумия и авантюризма тоже, а всему остальному они обещали нас научить. Мне хотелось на волю, пусть даже это будет воля на войне. С собой из зоны я взял всего две вещи: записную книжку, в которой писал заметки все четыре года, пока сидел в лагере, и икону Николая Чудотворца. Все остальное я не стал никому завещать и раздавать. Я просто оставил всю прошлую жизнь вместе со своими вещами и уехал в тренировочный лагерь с остальными пацанами и мужиками. Книжку я сжег через пару недель, просто бросив ее в костер, который горел там постоянно…
– Цепь – Магнусу?! – услышал я свой позывной, лежа на последнем этаже Дома культуры на позиции Сапалера, где я обитал последнее время.