– А был у нас командир в четырнадцатом, – стал рассказывать боец, который воевал еще в Донецке, – без страха вообще. Мы в укреп хохлячий зашли, а он хавку нашел, сел и ест, как будто это пикник на природе. Спрашиваем его: «Тебе что, не страшно?» А он нам: «Если командир не жрет – бойцы голодные. Если командир не спит – бойцы дерганые». И ведь прав был! Сели, пожрали консервы, чая попили, а потом и воевать как-то стало интереснее!
– Потому что он не дал вам умереть раньше времени от страха, – с усмешкой добавил Абрек. – Личный пример – это все. Командир боится – бойцы ссут. Командир орет – бойцы мечутся, как тараканы. Командир сидит, спокойно пьет чай – все на мази.
– Значит, можно еще чайку подварить, – добавил боец из пополнения, отсидевшего полжизни в лагерях.
Я держал в руках горячую эмалированную кружку и чувствовал, как вместе с чаем в меня вливается что-то большее. Это была не просто вода и заварка. Это был вкус жизни. Вкус тепла, мира и уюта в этом холодном подвале.
– А вы давно друг друга знаете? – спросил я одновременно Обиду и Абрека.
– Когда я пришел, Обида уже тут был.
– Да, это мой второй заход был после первого ранения и контузии. Наши как раз в Клиновое зашли, и я приехал.
– Клиновое было уже наше. Была точка, называлась «Норка» – это перекресток. Перекресток был наш. А от него метрах в четырехстах уже посадки, где были укропы, – быстро вставил Абрек.
– Да, там уже вас привезли. Сначала человек двадцать, а потом еще тридцать, – Обида улыбнулся. – Вы были у нас немножко в таких… Еще вас не запускали на передок, покамест еще были сзади. Как-то пофиг было: ну есть и есть.
– А мы с тобой познакомились позже, – оживился Абрек, – когда пошли на «Железный лес», а оттуда на «Деревянный лес» заскочили, уже там познакомились.
– Да, с Гаврошем. Там второй взвод и четвертый были. Мы через них зашли и за сутки взяли все блиндажи украинцев. Там вы уже себя показали. Там заходило нас больше ста человек. Это уже подразделение нормальное было, уже рексы! По сути, рота: три взвода – это сто человек.
– Да, и потерь тогда меньше было, – с ностальгией прошептал Абрек. – «Деревянный лес» когда зачистили… Первый блиндаж взяли с одной потерей. Был афганец у нас один, позывной Постал. Не из проектантов.
– Прямо из самого Афганистана? Или тут, в России, родился? – удивился я.
– Не помню точно, откуда-то с Подмосковья. Приехал с Афгана. У него жена и дочка в России. Суетной был вообще, ужас! – пояснил мне Обида.
– А как он погиб? – спросил один из пополнях.
– Пуля в лицо, – как бывалый военный, легко и без эмоций, ответил Обида. – Я его как раз на себе вытаскивал. Он умер у меня на плечах, я его пока нес, он вытек. Лицо прострелили полностью. Кровь никак не остановишь, не перевяжешь, ничего. Вверх поднял, на себя положил… На носилках нести его было невозможно. Носилки были такие – плетенка, сетка, – по посадке за ветки цепляется, нести невозможно. И я его на себе вытащил, передал пацанам. Но уже двухсотого передал.