– Ясно, – все больше удивлялся я его храбрости и смекалке.
– Я так понимаю, что справа у нас гаражи, в которых может быть много всего полезного и интересного.
– Да, – кивнул Абрек, – машины и другая техника. Когда дальше продвинемся, обязательно нужно там все проверить.
– Таскать вручную из Зайцево накладно. Семь километров туда, семь обратно. Транспорт нам очень нужен. А где твоя машина, на которой ты меня эвакуировал?
– В Зайцево осталась. Как продвинемся, ее тоже бы сюда затащить. Очень надежная техника.
Я еле успевал крутить головой и следить за разговором двух взрослых мужчин с богатым боевым и жизненным опытом, к тому же, соображали они со скоростью ракеты от «Града».
Вечером того же дня мы решили оттянуть всех в середину подвала, который в этом месте был прикрыт трехэтажкой, как щитом. Вероятность прилета и прямого попадания по центру дома была минимальной.
Закончив переезд, мы сели попить чаю и перекусить. Огонь потрескивал под закопченным чайником, который шипел и булькал, как будто ругаясь на людей. Вокруг меня сидели такие же, как и я, люди, и вся разница между нами была в количестве времени, проведенного на войне. И это чувствовалось по повадкам и внешнему виду.
Те из нас, кто был здесь дольше, сидели и двигались иначе. Мы пили чай медленно, как будто впитывая его каждой клеткой своего организма. Наши движения были экономны. Мы давно поняли, что тут нужно бояться не шума, а тишины. Когда шумно, сразу понятно, что уже идет движуха и можно просто реагировать на происходящее. А когда над позициями нависала тишина, все время казалось, что враг готовит очередную подлянку. Становилось тревожно. Потому каждый поневоле либо начинал верить в Бога, либо становился фаталистом. Мы уже знали: если Бог или судьба захочет, ты можешь погибнуть в любую секунду. От случайной мины, от нелепой ошибки или по еще какой-то, пока неведомой тебе, причине. Мы негромко переговаривались, растягивая удовольствие, и за каждым движением был скрыт наш опыт любви к жизни и ее неповторимым мгновениям. Тут мы могли бы дать фору любому говнокоучу, практикующему осознанность.
Пополняхи пили чай нервно, держась за кружку двумя руками, словно боясь, что кто-то вырвет ее и не даст насладиться этой передышкой. Процесс чаепития получался у них напряженным, с постоянными вздрагиваниями и подергиваниями от далеких и близких прилетов. Плечи их были напряжены, в глазах читалось нервное ожидание худшего и желание проконтролировать это и предотвратить. При этом они, конечно, всем своим видом пытались показать полное безразличие к смерти. Их еще не отпустила мирная жизнь, смотреть на них было весело и грустно одновременно.