Я увидел штангу, станок для прокачки бицепса и глаза человека, смотрящего прямо на меня из-под каски. Мой палец нажал на курок еще до того, как я успел подумать: «Хохол!» Я выпустил почти весь рожок внутрь этой комнаты, водя дулом туда-сюда. Украинца отбросило назад, а следом за ним пули прошили еще два тела. Они повалились друг на друга, и один из них стал хрипеть.
– Дебилы! Хули вы молчали! – с досадой стал орать я. – Вот, сука, дебилы!
– И правда, дураки, – подтвердил Жанат, отодвинул меня рукой в сторону и пошел их досматривать.
– Живые есть? – с надеждой спросил я.
– Нет, – покачал Жанат головой. – Этот еще хрипит, но у него пулей полголовы оторвало.
– Пиздец. Безоружных застрелил.
От вида этих мертвых хохлов, которых я убил, мне стало очень печально и тревожно. Чувство тоски, злости на них и на себя смешались с виной за это. В тоже время я четко понимал, что я не мог поступить иначе и был ответственен за пацанов, которые шли за мной, а эти хохлы могли подорвать нас гранатами или расстрелять первыми.
– Не гони, Тельник! – хлопнул меня по плечу Жанат. – Молодец, что замочил их. А вдруг бы они нас? Кто виноват, что они молчали?
– Ты прав. Я просто успел первым.
– И мы живы, а они двести. Все просто.
– Жанат, а ты вообще зачем сюда поехал? – вдруг спросил я неожиданно для самого себя.
– Я Россию люблю. Дома мне делать нечего. Я паспорт русский хочу. У меня тут любовь.
Мы выползли из подвала в шум и какофонию внешнего мира, который был похож на шум большой стройки, где одновременно работали несколько машин, забивающих сваи, пилорама и десятки кузнецов вперемешку с соседями, сверлящими наши стены. Украинцы, понимая, что школа станет нашим укрепом, с которого мы пойдем штурмовать дальше, хотели превратить ее в нашу братскую могилу. Второй этаж был практически полностью разрушен и продолжал осыпаться вниз при каждом попадании мины или снаряда. Было страшно, что какой-то снаряд наконец-то попадет в центральную несущую плиту, и школа осыплется как карточный домик, расплющивая плитами наши тела. Я очень боялся быть зажатым или раздавленным как жаба. С детства обладая прекрасным воображением, моя фантазия рисовала мне ужасные кровавые картины кишок, лезущих наружу, конечностей, расплющенных тисками бетона, и мои конвульсии в этих тисках. Пока не стемнело, хохлы, не жалея снарядов и мин, методично разносили школу на атомы. Я даже не понимал, как мне выставить фишки, чтобы не пропустить накат со стороны садика и двухэтажки. Несмотря на обстрел, я выставил одного человека у угла, а второго посадил смотреть в узкое окно, из которого Балаклава долбил из РПГ.