– Чувствует мое сердце, – зловещим подавленным шепотом начинал бубнить он, – нас тут всех положат. Никто не выживет. Я прямо нутром чую, как они на нас сейчас наводятся…
– Лесничий! Перестань эту херню нести, – строго оборвал я его. – Я тебя сколько раз просил не ссать мне в уши? А ты обратно свою пластинку заводишь.
– А что мне делать, если я чувствую? – удивлялся он.
– Мне похер, что ты чувствуешь. Молча чувствуй. Ты пророк?
– Нет.
– Бабушка Ванга? Или может Вольфганг Мессинг?
– Нет… – набычился Лесничий.
– Тогда крестись и молись, если тебе кажется. Мы заняли позицию! Взяли под контроль очень хороший и серьезный участок, который нам нужно удерживать некоторое время. В штурм по полям мы не пойдем, там открытка пятьсот метров. Наша задача сидеть в обороне и ждать, когда пацаны выбьют хохлов из тех вон домов. И все! Наша задача, грубо говоря, выполнена! Не ной!
– Хорошо, – успокоился он, получив свою порцию воодушевления.
Лесничий был из тех людей, которые не могли бояться молча и всегда норовили слить свой страх на окружающих. Со временем поняв эту его особенность, я быстро наловчился давать ему моральных пиздюлей для поддержания боевого духа, и он на несколько часов затухал со своим предчувствием катастрофы.
Чернухан тоже имел свою особенность, с которой было сложно – он категорически не хотел быть частью команды и группы. Это было очень плохо для группы и для выживания каждого из нас в отдельности. Мы по очереди и все вместе разговаривали с ним про это, про важность слушать всех и необходимость учитывать мнение каждого из нас, но Чернухан был из «Иванов, ломом подпоясанных» и действовал так, как он считал нужным. Он не воспринимал наши советы и предложения по планированию штурмов или улучшению позиции. На любые наши предложения: слушать то, что говорят по рации и принимать во внимание ситуацию на соседних позициях, выкопать окоп под несущей стеной, чтобы в случае обстрела было, где прятаться, слушать не только себя, а всю группу, он неизменно отвечал: «Вам надо? Вы и делайте!» И,отморозившись , замолкал. Достучаться до него или изменить его мнение было невозможно. Выработанное с детства упрямство не давало ему быть гибким и стать настоящим командиром для группы. Каждый раз, когда он пытался командовать нами, мы попадали в серьезное противоречие между долгом слушать такого командира и здравым смыслом, который мог сохранить нам жизнь. Хорошо, что часто он принимал решения, которые устраивали и нас.
Утром мне выпало стоять на фишке с еще одним молодым парнишкой из нового пополнения, который, как я и Кластер, тоже был из околофутбольной тусовки и болел за московский «Спартак». Он был РПГэшником и уже успел повоевать пару недель, пока его не затрехсотило. Пролечившись в госпитале, он вернулся обратно и попал к нам в группу. Его позывной я все никак не мог запомнить, поэтому просто звал его Братан.