Он сделал шаг вперед, заслоняя меня собой.

— Да пошел ты! — вдруг сорвалась она, поняв, что слезы не работают. Лицо снова исказилось злобой. — Ты думаешь, ты кому-то нужен со своими замашками маньяка⁈ Да ты бесчувственный робот! Трахай свою моль в очках! Вы стоите друг друга! Два зануды!

Она круто развернулась на своих шпильках и, громко цокая, помчалась по коридору к лифтам, напоследок пнув декоративную вазу.

В коридоре повисла тишина. Давид стоял спиной ко мне, глядя ей вслед. Я видела, как напряжены мышцы на его шее. Как он медленно, глубоко выдыхает, пытаясь сбросить зашкаливающий уровень кортизола.

Я прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. Вчера я увидела, как мой муж целует другую. Сегодня меня назвали «старой курицей» и «отельной подстилкой». Жизнь била ключом, преимущественно разводным и по голове. Но, как ни странно, я не чувствовала себя раздавленной. Я чувствовала себя зрителем в первом ряду театра абсурда.

Давид медленно повернулся ко мне. Его ледяная маска дала трещину. В глазах мелькнула растерянность, смешанная с виной. Он смотрел на меня так, словно ожидал, что я сейчас захлопну дверь перед его носом.

— Алиса… — начал он, и его голос впервые за всё время нашего знакомства звучал неуверенно. — Я приношу свои глубочайшие извинения. Это было… отвратительно. И совершенно непрофессионально.

Он вошел в номер, и я молча закрыла за ним дверь.

Я смотрела на него. Давид поставил свой кофе и ноутбук на столик, но к работе не вернулся. Он стоял посреди комнаты, ссутулив свои широкие плечи, словно этот скандал высосал из него часть энергии.

— Диагноз был поставлен предельно точно, профессор, — я слабо улыбнулась, отходя от двери и присаживаясь на край кресла. — Классическая истероидная акцентуация. Я бы даже сказала, с элементами пограничного расстройства. Так что извиняться не за что. Ты не несешь ответственности за чужие нейронные сбои.

Давид поднял на меня глаза. В них всё еще тлели остатки ярости, но глядя на мое абсолютно спокойное лицо, он вдруг выдохнул.

— Ты не злишься? — спросил он, делая шаг в мою сторону. — Она оскорбила тебя. Назвала…

— Отельной подстилкой и молью. Давид, я работаю со студентами, которые во время сессии иногда впадают в такие состояния, что им впору вызывать экзорциста. Оскорбления в состоянии аффекта — это просто белый шум. Меня это не трогает.

Он сделал еще один шаг. Дистанция между нами сократилась до неприличия. Я сидела в кресле, а он возвышался надо мной. В его глазах появилось то самое выражение — темное, изучающее, голодное. То выражение, от которого у меня вдоль позвоночника начинали бегать мурашки размером с кулак.