Алиса поставила чайник. Я достал чашки. Очень семейно. Очень буднично. И именно в этой будничности почему-то всегда сильнее всего чувствуется любовь — не на пике, а в работе.
— Я сегодня услышал себя со стороны, — сказал я, пока вода закипала. — И понял, что почти повторил отцовскую модель.
Она посмотрела на меня через плечо.
— В смысле?
Я сел за стол. Провёл ладонью по лицу. Ненавижу говорить о своём отце. Не потому, что там какая-то великая трагедия. Наоборот. Там была обычная, типовая мужская жёсткость, которая разрушает медленно и потому особенно эффективно. В детстве я считал его сильным. Потом понял, что он просто никогда не путал любовь с нежностью, потому что нежности боялся как слабости.
— Он всегда говорил, что мужчина должен уметь «поставить на место», — сказал я. — Не обязательно кулаком. Но идею я усвоил рано: если тебя задели, нельзя отступать. Нельзя проглотить. Нельзя уйти. Это будто делает тебя меньше. И когда я сегодня услышал Лизу... понял, что часть меня чуть не передал ей то же самое. Даже если в мягкой версии.
Алиса молчала. Не враждебно. Слушая. И я продолжил, раз уж открыл этот неприятный ящик.
— Я не хочу, чтобы моя дочь считала силу синонимом удара. Не хочу. Но я и не хочу, чтобы она выросла девочкой, которая думает: если меня унижают, надо быть выше и терпеть красиво. Потому что это тоже яд. Просто в другой бутылке.
Алиса медленно села напротив.
— Я знаю, — сказала она. — Я поэтому так и сорвалась. Не на тебя даже. На саму мысль. Меня в детстве всё время учили быть умнее, взрослее, выдержаннее. Не ныть. Не отвечать. Не устраивать сцен. Это звучало благородно, пока я не выросла и не поняла, что половину своей жизни просуществовала с талантливо подавленной яростью.
Я смотрел на неё и чувствовал, как кусочки становятся на место. Конечно. Вот откуда эта её моментальная реакция на насилие. Откуда этот страх вырастить «девочку, которая бьёт». Она боялась не только за Лизу. Она боялась, что дочь унаследует ту силу, которую сама в себе так долго держала взаперти, а потом не справится.
— Почему ты мне раньше этого не говорила? — спросил я.
Она улыбнулась без веселья.
— Потому что мы, Демид, большую часть брака вообще не разговаривали как люди. Мы либо трахались, либо спорили, либо делали вид, что всё нормально.
Я усмехнулся. Коротко. Горько.
— Очень точная семейная хроника.
— Да уж.
Чайник щёлкнул. Она разлила чай. Я смотрел на её руки — уверенные, тонкие, живые — и думал, сколько ещё слоёв у нас впереди. Сколько всего мы друг о друге ещё не знали, хотя прожили почти целую жизнь.