Видео было коротким. Двадцать с чем-то секунд. Дорогой зал, музыка, смех, бокалы, какой-то прошлогодний корпоративный вечер. И Демид. Молодой? Нет, не молодой. Просто ещё тот. Холоднее. Самоувереннее. С той особой пластикой мужчины, который уверен, что мир вокруг существует для удобства его решений. Рядом — Снежана. Слишком близко. Слишком свободно. Слишком знакомо. Его рука у неё на талии. Её лицо — это вечное выражение женщины, которая уверена, что проходит сквозь чужую жизнь победительницей.
Я смотрела ролик, и у меня не было истерики. Не было слёз. Не было даже резкого удара. Было другое. Будто кто-то открыл в груди старую дверь, о существовании которой ты уже почти забыла, и оттуда потянуло не болью даже, а архивным холодом. Вот оно. Было. Реально. Не в моём воображении. Не в запахах, чеках и косвенных уликах. Вот этот мужчина действительно жил параллельно. Двигал руку по чужой талии. Смеялся. Дышал. Прислонялся. И где-то в тот же вечер, возможно, возвращался домой ко мне.
Ненависть — слишком простое слово для такого чувства. Там не ненависть. Там омерзение к прошлому, которое уже не перепишешь. И какая-то дикая, иррациональная обида не только на него — на себя тогдашнюю. На ту Алису, которая жила рядом и не знала. Или знала, но ещё не умела называть.
Марк звонил снова. Я не ответила.
Телефон разрывался сообщениями. Сначала от него. Потом от мамы. Потом от незнакомых номеров. Потом от знакомой, которую я не видела три года, но, видимо, для таких поводов у людей внезапно отрастают эмпатия и свободное время. Я выключила звук.
Варя спала. Няня увела Гришу и Лизу во двор. Дом был тихим. И в этой тишине я вдруг поняла, что самое страшное не видео. Самое страшное — что у меня снова нет роскоши быть просто раненой женщиной. У меня есть дети. Дом. Муж на совете директоров. Моя собственная профессия, которая тоже теперь в публичном поле. И если я сейчас сорвусь, это будет не просто «Алисе больно». Это будет новая волна, новый сюжет, новый корм для тех, кто уже и так жрёт нас на десерт.
Я ненавидела это взрослое самообладание. Но именно оно сейчас и держало меня на ногах.
Когда Демид позвонил, я ответила не сразу. На третьем. Потому что мне нужно было сначала убедиться: голос у меня человеческий, а не похожий на лезвие.
— Я видел, — сказал он без приветствия.
— Надо же. А я думала, ты на совете директоров в крестики-нолики.
— Алиса...
— Что? Тебе неприятно мой тон? Представь себе, мне тоже неприятно твоя талия у бежевой дуры.
Тишина.
Я стояла у окна и смотрела на двор. Лиза рисовала мелом на плитке. Гриша бегал кругами вокруг Бориса, который считал себя морально выше происходящего. Жизнь шла. Удивительная пошлость.