— Можно подумать, ты не видел таких браков! Граф Давыдов, например, на тридцать лет старше жены. И Наталья Сергеевна совсем не кажется несчастной. Даже напротив.
— София – не Наташа! — буркнул Володя и отвернулся.
Разговор дальше не клеился. Допив вино, Виртушинский распрощался.
Володя остался один.
К нему сразу же подсела миловидная шатенка и предложила скрасить вечер.
Девушка была хороша собой, с прекрасной фигурой. Ее томный голос и манящий взгляд обещали все наслаждения мира, и невольно Володя поддался ее очарованию. Он сам не понял, как оказался в укромном полутемном уголке посреди мягкой постели. Девица ловко сбросила платье, явив взору изящные ножки в чулках и тончайшую сорочку, которая не скрывала ровным счетом ничего.
Тело мгновенно откликнулось на древнейший призыв. Уложив блудницу на подушки, он подмял ее под себя. Руки заскользили по коже, исследуя изгибы и упругие формы.
Она охотно отвечала на прикосновения. Из приоткрытых уст выпархивали тихие стоны, ноги оплелись вокруг него, она выгнулась, демонстрируя полную готовность.
Внезапно Володя остановился.
Он замер, осознав, что что-то в нем изменилось.
Еще раз окинув девушку с головы до ног, он неожиданно вместо желания ощутил непреодолимое отвращение. Эти губы знали слишком много других губ, движения этих рук были слишком отточены и выверены. В этом теле не было ни капли смущения, ни тени стыда!
Нет, не эту женщину он хотел сжимать в объятьях!
Он жаждал другую!
Ту, которая в моменты неловкости застенчиво опускала глаза! Чьи щеки покрывались нежным румянцем от волнения. Ту, что улыбалась так, что могла озарить светом самую темную ночь. И чья наивность и чистота притягивали точно свет маяка в непроглядной мгле!
Оржеховский отстранился.
Щедро заплатив, он поспешил на улицу, раздраженным жестом оттягивая шейный платок.
Близилась полночь, но на Крестах веселье было в самом разгаре. Узкие улочки, петляющие между респектабельных особняков и домов с сомнительной репутацией, гудели от голосов. Из распахнутых окон доносился звон бокалов, смех и переборы гитары. В скудном свете фонарей мелькали фигуры гуляк: молодые офицеры, разгоряченные вином и азартом, купцы, празднующие удачные сделки, женщины с нарочито небрежными улыбками и легкими платьями. Здесь каждый жил в своем ритме, но всех объединяло одно – ночь только начиналась и обещала множество удовольствий.
Бесцельно побродив по кварталу, Оржеховский вернулся в особняк отца.
По приезду из Василькова Володя хотел, как и прежде, обосноваться в мастерской, однако Яков категорически воспротивился этому. Он и так считал, что князю не подобает заниматься ремеслом, а жить среди мещан в какой-то лачуге тем более ниже его достоинства. Камердинер распорядился подготовить для Владимира хозяйские покои, но этому уже воспротивился сам Володя. Отцовский дом и так был ему чужим. Его стены и балки впитали жестокость и холодность прежнего хозяина, а спальня, где он испустил последний вздох, хранила еще больше теней прошлого. Володя выдвинул условие – если он и останется здесь, то только в комнате для гостей.