Но было кое-что любопытное: от предметов падали тени. Не такие резкие и контрастные, как от яркого солнца, но вполне различимые, с мягкими, размытыми краями. Это означало, что свет не был полностью рассеянным. Видимо, лучи каким-то образом сильнее фокусировались в одной области небосвода, прежде чем отправиться обратно к поверхности мира-осколка. Вероятно, была какая-то единая точка фокуса, что-то вроде магического аналога звезды или сложной системы отражения внутри полусферы, что называлось небом. Мне было сложно сказать наверняка: я мог лишь строить догадки, опираясь на обрывки знаний из прочитанных книг, собственные наблюдения и смутные воспоминания из прошлой жизни: компьютерные игры с их фэнтезийными мирами и прочитанная когда-то фантастика. Но это было не важно, главное, что по теням можно было косвенно определить: до обеденного часа ещё было время.

Я сидел на ступеньках крыльца, переводя дух после практики с ветром, когда заметил фигуру, возвращающуюся с опушки леса: Сергей. Людоволк шагал ровной, размеренной походкой, а за его спиной покачивалась здоровенная вязанка хвороста — сухие, звонкие ветки и целые поленья, которые он набрал в лесу, чтобы сэкономить нам на дровах. В левой руке он нёс ещё и связку тонких, ровных жердин: видимо, для каких-то хозяйственных нужд. Он был практичен, Сергей никогда не возвращался с пустыми руками, если шёл в лес. Я кивнул ему, он в ответ коротко дёрнул подбородком и направился к поленнице у стены кузни, чтобы сгрузить свою ношу.

Из дома доносились звуки, которые я уже начал узнавать и ценить: мерный стук ножа по разделочной доске, шипение масла на сковороде, негромкое урчание Гракха, который, судя по всему, помогал Ане на кухне. Лизард сегодня взял на себя чёрную работу: убирался, подметал пол, таскал воду, а теперь, кажется, начал чистить картошку, сидя на корточках у порога. Его чешуйчатая спина была развёрнута ко мне, и он сосредоточенно, с какой-то древней, почти ритуальной методичностью, скоблил клубни коротким, широким ножом. Аня, мелькавшая у печи, что-то напевала себе под нос: кажется, старую балладу о странствующем рыцаре и потерянной любви, которую я слышал даже в Зорени.

Что касается лисёнка: я заглянул в приоткрытую дверь дома, чтобы проверить его состояние. Он всё ещё спал, его дыхание было ровным, глубоким, без прерывистой хрупкости: бока мерно вздымались и опускались. Рядом с ним стояла чистая плошка, в которой молока заметно убавилось: энфилденок пил, он пил и спал, а это значило, что организм боролся, что у него были силы на восстановление. Это давало нам огромный повод для оптимизма. Может быть, не всё так плохо. Кажется, бронзовый ошейник с моей меткой здоровья и забота Ани делают своё дело.