— А если она вызовет полицию? — Руслан хмыкнул. — Увидят меня — и сразу в наручники.
— Не вызовет, — сказал я. — Она моя мать.
— Это ничего не значит, — Руслан посмотрел на меня серьёзно. — Моя мать сдала меня ментам, когда узнала, чем я занимаюсь. Сказала: «Лучше в тюрьме, чем в могиле».
Я замолчал.
Лика взяла меня за руку.
— Поехали, — сказала она. — Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.
***
Серое небо. Грязный снег по обочинам. Реклама на билбордах — пластиковые улыбки, кредиты, новостройки. Всё то же самое. Ничего не изменилось.
Изменился я.
Водитель — молчаливый мужчина лет пятидесяти — включил радио. Играла старая песня «Машины времени». «Поворот». Я закрыл глаза и вдруг вспомнил отца.
Он любил эту группу. У нас дома была старая кассета, которую он переписывал с пластинки. Мы слушали её в машине, когда ездили на дачу. Мать сидела на переднем сиденье, улыбалась, а я смотрел в окно и считал столбы.
«Замыкая круг, ты назад посмотришь вдруг...»
Я открыл глаза.
— Всё нормально? — спросила Лика.
— Да. Просто... музыка.
Она не стала спрашивать какая.
Дом матери. Хрущёвка на юго-западе
Я стоял у подъезда и смотрел на облупившуюся краску на дверях. Знакомый запах — кошачьи метки, дешёвый табак, старость. Здесь прошло моё детство. Здесь мать растила меня одна, после того как отца «не стало» — она так говорила: «папы не стало», будто он потерялся в магазине.
Она не знала правды.
Она думала, что Сергей Воронов погиб в автокатастрофе. Ей так сказали. Она поверила. Потому что хотела верить — легче, чем знать, что мужа убили за какие-то документы.
— Я подожду здесь, — сказал Руслан. — Не хочу пугать твою мать своей рожей.
— Я с тобой, — Лика сжала мою руку.
— Нет, — я покачал головой. — Я сам. Первый раз — сам.
Она хотела возразить, но посмотрела в мои глаза и кивнула.
— Мы будем в машине, — сказала она. — Если что — звони.
Я вышел из такси. Поднялся на третий этаж. Кнопка звонка была старой, с облезлой позолотой. Я нажал.
За дверью зашаркали тапки.
— Кто там? — голос матери — хриплый, уставший.
— Мам, это я.
Тишина. Секунда. Другая. Третья.
Потом дверь открылась.
Наталья Воронова стояла на пороге — седая, худая, с красными глазами. В халате, который я помнил ещё со школы. В руках — старая фотография. Моя. Выпускной.
— Мирон? — голос дрожал. — Мирошка?
— Здравствуй, мам.
Она уронила фотографию. Я подхватил её на лету — рефлексы, выработанные годами опасности. И тут же оказался в её объятиях. Она плакала. Я не плакал. Но в горле стоял ком, который я никак не мог проглотить.
— Ты живой, — шептала она. — Живой. А мне сказали... сказали...