— Кто сказал?
— Из полиции звонили. Сказали, что ты в розыске. Что ты... что ты связался с плохими людьми. Я не верила. Я знала, ты не такой. Не такой!
Она отстранилась, посмотрела мне в лицо. Глаза — мои глаза, только старше, уставшие.
— Где ты был, Мирон? Восемь месяцев! Я с ума сошла!
— Всё расскажу, — сказал я. — Всё. С самого начала. Обещаю.
Она впустила меня внутрь.
Квартира пахла пирогами — она всегда пекла, когда волновалась. Я прошёл в комнату. Стол накрыт. Две тарелки. Две чашки. Будто ждала гостя.
— Ты кого-то ждала? — спросил я.
— Тебя, — ответила мать. — Каждый день ждала. Накрывала стол и ждала. На всякий случай. Вдруг придёшь.
У меня перехватило дыхание.
— Мам, прости...
— Не надо, — она села на стул и вытерла слёзы. — Ты здесь. Это главное. Садись. Рассказывай.
Я сел напротив. Взял чашку с чаем — горячим, крепким, с мятой, как я любил в детстве. И начал рассказывать.
***
Я говорил три часа.
Сначала — осторожно, выбирая слова. Потом — всё быстрее, как прорывая плотину. Об отце. О Борисе Ивановиче. О документах. О Елене. О Лике. О побегах, перестрелках, сделках. О португальской полиции. О том, что Борис арестован.
Мать слушала молча. Её лицо менялось — от недоверия к ужасу, от ужаса к боли, от боли к странному, почти пугающему спокойствию.
Когда я закончил, она встала, подошла к старому серванту, открыла дверцу и достала початую бутылку коньяка.
— Мне нужно выпить, — сказала она.
— Мам, ты же не пьёшь...
— Сегодня буду.
Она налила две рюмки. Одну выпила залпом, не закусывая. Вторую поставила передо мной.
— За отца, — сказала она. — За Серёжу. Который не разбился в автокатастрофе, а погиб как герой.
Я выпил. Коньяк обжёг горло.
— Почему ты мне не сказала? — спросил я. — Все эти годы. Почему врала?
Мать посмотрела на меня долгим взглядом.
— А что бы ты сделал, если бы узнал правду в десять лет? В пятнадцать? В восемнадцать? — она покачала головой. — Ты же Мирон. Ты бы полез мстить. И погиб бы. Как отец. Я не могла тебя потерять.
— Но я всё равно узнал.
— Узнал. И не погиб. Значит, я была права, что не сказала? — она усмехнулась. — Хотя какая к чёрту правота? Я просто испугалась. Трусиха старая.
— Ты не трусиха, — я взял её за руку. — Ты мать.
Она заплакала снова. Я обнял её. И мы сидели так долго — может, час, может, больше. Пока за окном не стемнело.
— А девушка твоя где? — спросила она, когда слёзы кончились.
— В машине ждёт. С другом.
— Зови. Я пирогов напекла.
Я улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне.
***
Лика и мать понравились друг другу сразу.
Мать смотрела на Лику так, будто проверяла — достойна ли. Лика держалась просто, без фальши, рассказывала о себе, о коде, о том, как мы познакомились. Умолчала, конечно, о том, что я использовал её как «актив». Но мать и так всё поняла. Она всегда всё понимала.