— Контент? — я подошёл ближе, заставив её отступить на шаг к дивану. — А для кого?
— Для… для архива, — она улыбнулась, села на край дивана, закинув ногу на ногу. Её поза была вызывающей. — Иногда я смотрю старые фото… и вдохновляюсь.
— Архив — это скучно, — сказал я, не спуская с неё глаз. Идея, внезапная и порочная, оформилась в голове. Она жаждала зрителей. Не абстрактных, а конкретных. Риска. — В архиве нет… обратной связи. Нет азарта.
— А что не скучно? — она приподняла бровь, проводя пальцем по своему обнажённому колену.
— Прямой эфир, — выдохнул я.
Её глаза расширились. Не от страха. От возбуждения. Она обожала эфиры. Обожала цифры просмотров, летящие вверх, комментарии, хейт, обожание.
— Прямой… Мирон, ты с ума сошёл? — её голос дрогнул, но в нём не было отказа. Был вызов.
— Не совсем, — я опустился на колени перед ней, между её ног. Мои руки легли на её бёдра. Кружево было шершавым под пальцами. — Только не для всех. Для одного зрителя. Избранного.
Я видел, как она переводит дыхание. Её грудь вздымалась под тонкой тканью.
— Для… кого?
— Это будет сюрприз, — солгал я. У меня никого не было в голове. Но эта игра в тайного свидетеля заводила её, я это знал. — Просто представь… что где-то там, в темноте, на другом конце города, один человек смотрит. Видит каждое твоё движение. Слышит каждый твой звук. И только он. Это же… интимнее, чем архив. И в тысячу раз острее.
Она закусила губу, кивнула. Её согласие было молчаливым, но полным. Она уже проживала эту историю — историю для избранного, историю, которую потом можно будет вспоминать как самую смелую.
Я взял её телефон со стола, быстро установил одно из приложений для приватных стримов. Создал комнату. Пароль — дата её рождения. Потом отправил ссылку… в пустоту. Никому. Но она думала, что кому-то.
— Готово, — сказал я, ставя телефон так, чтобы широкоугольный объектив захватывал диван. Красная точка записи замигала в темноте. — Он уже там. Смотрит.
Она вздрогнула, инстинктивно прикрылась, но потом медленно опустила руки. Её поза стала ещё более вызывающей — теперь для невидимого зрителя.
Я вернулся к ней на колени. Мои губы нашли её коленную чашечку, потом поползли вверх по внутренней стороне бедра. Она закинула голову на спинку дивана, застонала — тихо, поначалу, но потом громче, понимая, что её слышат. Это был спектакль, и она играла свою роль самозабвенно.
Мои пальцы нашли край кружевного боди, зацепили его, потянули вниз. Она приподняла бёдра, помогая мне. Ткань соскользнула, и она осталась полностью обнажённой в холодном, разноцветном свете неона. Я видел мурашки на её коже.