Вот почему Элинор казалась такой отстранённой. Вот почему её глаза были пустыми, а взгляд — сквозь всех присутствующих. Она не хотела быть здесь. Не хотела Клауса. Не хотела победы. Она хотела домой. К нему.

Я открыла глаза, посмотрела на стену, за которой продолжали шептаться двое влюблённых. И вдруг почувствовала, как что-то больно кольнуло в груди.

Звуки поцелуев стихли, но голоса — нет.

— Мне пора, — тихо сказала Элинор, и в её голосе слышалась обречённость. — Увидят вместе — заподозрят. А если узнает совет… нам не поздоровится.

— Иди, — ответил Алдион. Глухо, сдавленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Я приду позже. В твою комнату. В то же время.

— Алдион… — её голос дрогнул, и я услышала, как она всхлипнула. — Я люблю тебя.

— И я тебя. Больше жизни.

Я слышала, как открылась дверь — тихо, плавно, без скрипа. Как шелестели юбки по ковру — мягко, как вздох. Как стихли шаги — сначала в соседней комнате, потом в коридоре. Наступила тишина.

Я стояла, прижимая руку ко рту, и не могла пошевелиться. В голове бились обрывки чужих тайн, чужих страданий. Я не должна была этого слышать. Это не моё дело.

Я сделала шаг назад, намереваясь отойти от стены и забыть всё, как страшный сон. И зацепилась за ящик, который стоял на полу.

Он с грохотом опрокинулся. Я замерла, прислушиваясь, чувствуя, как мороз бежит по коже. В соседней комнате — вздох. Испуганный, сдавленный, полный ужаса.

А потом — тишина.

Шаги. Быстрые, почти бесшумные, но я всё равно их услышала. И — хлопок двери. Тихо, но отчётливо.

Я ждала. Долго. Считала удары сердца. Никто не вернулся. Никто не постучал, не спросил, кто здесь, не потребовал открыть. Медленно выдохнув, я опустилась на корточки и начала собирать мелочи обратно в ящик. Вот так тайна. Вот так скелет в шкафу.

Элинор и Алдион. Судья и претендентка. Влюблённые, которых разлучили ради политики.

Что будет, если кто-то узнает? Валерия — точно не промолчит. Она разнесёт эту новость по всему замку, и тогда… тогда их обоих ждёт позор. Алдиона снимут с должности. Элинор дисквалифицируют с позором, её клан отвернётся от неё. А может, и хуже — в этом мире такие вещи вообще прощают?

Я закрыла ящик, прижала его к груди, словно он мог защитить меня от услышанного.

— Ничего ты не слышала, — прошептала я себе, глядя в пустоту. — Ничего. И никому не расскажешь.

Но внутри всё кипело. Жалко их. Обоих. До слёз жалко. Неужели нельзя было отказаться? Неужели клан не мог прислать другую девушку? Ту, у которой нет жениха, нет любимого? Уже двум из пяти… трём из шести, не нужен этот отбор. Тогда кому он вообще нужен?