— Знаю, что поставили бы. — Семихатов не удивился и не возразил сразу; он будто держал этот ответ давно наготове. — Стенд под всю сборку — это недели. До апреля их нет.

— Аварии семёрки были по колебаниям. На лёгком шаре это не вылезало, шар лёгкий. На тонне вылезет.

— Может, и вылезет. А может, обойдётся — и тогда мы зря отдали недели, которых и так нет. — Он подвинул лист обратно, к самому краю стола. — Ефремов, я не против стенда. Я против того, чтобы нести наверх стенд, которого мы к сроку не обоснуем. Несём то, что успеваем доказать. Остальное — после первого пуска, если он покажет.

— После первого пуска может быть поздно.

Это вышло чуть резче, чем он хотел, и он сам это услышал. Семихатов поднял на него глаза, без обиды: видно было, что молодой торопится по делу, не сгоряча.

— Может. А может, в самый раз. У вас есть цифра, которая это знает наперёд? — Аркадий промолчал. — Вот и у меня нет. Срок держит Главный, не я; я держу то, что под этим сроком обосную. Принесёте мне расчёт, который перевесит недели, — пойду с ним сам куда надо. Принесёте тревогу — её и в зале сегодня хватало.

— Расчёт будет. Дайте свести виброциклы начисто.

— И сводите. На них и держитесь, это ваша работа. С чистым листом приходите — тогда и разговор другой.

Он был прав, и правота эта была рабочей — той самой, какую не перешагнёшь голосом. Аркадий видел её изнутри и от этого молчал: возразить по существу было нечем.

— Понял, Николай Фёдорович. В работу так в работу.

— И правильно. Чутьё у вас на это есть. Только чутьё — половина дела. Вторая половина — расчёт.

Аркадий забрал визированный лист и отошёл к себе. Участок ведётся, бумаги приняты, ведущий доволен прикидкой — всё так. Он завязал папку с визированным листом и убрал в стол, к дальней стенке ящика. За окном давно стемнело; в зале оставались на ночь те, кому считать заново. Коленкоровая тетрадь лежала тут же, под папкой; он притянул её, открыл на чистой странице и снова закрыл. Не на этом листе.

* * *

После разбора он стал задерживаться допоздна. Узел по динамике не пускал: цифры приходилось гонять по второму и третьему разу, чтобы законная их часть звучала твёрдо, без зазора. В зале к этому часу оставались две-три лампы, столы стояли пустые, в дальнем конце кто-то время от времени стучал линейкой о стекло, и звук уходил в темноту коридора. Работа шла медленно, без рывков. В этот час никто не ждал и не торопил. За стеной дежурный прошёл с ключами, погремел связкой у дальней двери и вернулся к себе; потом снова стало тихо.

Раньше в такие вечера приходил Пашка. Сворачивал свои нагрузки, ставил на угол стола два стакана с чаем — себе и ему, — садился боком и под чай заводил болтовню: про лыжи, про столовую, про то, кого куда позвали и кто на ком женится. Теперь Пашка работал в другой теме, на хвостах прежнего, и группа автоколебаний шла мимо него. Соседний стол, на который он обычно сваливал свою папку и за которым грелись их два стакана, с утра стоял прибранный, стул задвинут — так и простоял весь день. В этот вечер Пашка прошёл через зал к выходу, на ходу натягивая пальто, увидел Аркадия за лампой и притормозил у его стола.