— Пятнадцать к чему? К лёгкой схеме. К этой машине пересчитайте, тогда и назовёте процент.

Проектант сел записывать. По залу прошло короткое движение — несколько человек разом поправили что-то у себя. Когда ведущий по терморежиму начал издалека, Мишин дал ему две фразы и поднял ладонь:

— Это после. Сейчас — массы и устойчивость.

В этом он был не похож на Чертока, которого Аркадий привык видеть наверху. Черток держал паузу, смотрел и молчал, и молчание было его инструментом. Этот не молчал — он считал вслух и резал, и за коротким его вопросом всегда стояло другое, не сказанное: что у вас под этим, какая цифра, чем держится. Зал перед ним подтянулся и отвечал без лишнего: этот сразу слышал, где сыро.

Аркадий держал перед собой свой узкий лист и считал в уме заодно с залом, на полшага позади: пока называли массу по сборке, он уже знал, куда она потянет по нагрузкам, и сверял чужую цифру со своей. Странная это была работа — слушать то, что для него не ново, и держать при этом лицо человека, который слышит впервые. По краю окна мороз за разговор подобрался ещё ближе к середине стекла.

Срок проговорили без отдельного объявления, он шёл подкладкой ко всему. Кто-то из проектантов помянул, что к лету по-хорошему не успеть. Мишин отозвался, что лето здесь не срок.

— Главный требует первый пуск в апреле. Из этого и считайте.

Почему именно в апреле, он не объяснял; срок привезли готовым, и обсуждать его было не на этом столе. По залу прошла короткая заминка — кто-то отложил карандаш, у окна скрипнул стул, проектант рядом с Семихатовым тихо переложил листы, — и заминка тут же стянулась обратно в работу. Спорить со сроком никто не стал: спорят с тем, что можно подвинуть, а этот привезли с самого верха. Несколько человек переглянулись и снова уткнулись в листы; от срока работа не отменялась, только делалась плотнее. Аркадий смотрел в свой лист. Апрель ложился туда, куда он и без всякого листа знал, что он ляжет. На полях он ничего не приписал; карандаш так и остался лежать поперёк листа.

Дошли до устойчивости тяжёлой сборки, и тут было его место. Первым об этом заговорил расчётчик с той стороны: при возросшей массе прежние запасы по динамике не проверены, считаны по узлам, и хорошо бы прогнать всю сборку на стенде, а не сводить по частям. Семихатов назвал его фамилию, кивнул в его сторону, и Аркадий понял: теперь его участок. Он добавил, сжато и по делу, что ранние аварии семёрки показали, как плохо ловятся колебательные явления, по месту и задним числом; что при тонне с лишним их надо проверять на стенде всей сборкой, до пуска, иначе запас остаётся на бумаге. Выложил столько, сколько мог законно, и замолчал.