Дежурный сверил фамилию по журналу, снял трубку, доложил вполголоса и качнул головой в сторону коридора: третья дверь налево. Аркадий прошёл и постучал.

Калинкин сидел за столом у глухого окна. Стёкла были матовые, забранные снаружи решёткой, и свет сквозь них шёл рассеянный, без неба и без улицы; днём в кабинете держались те же сумерки, что и в любой час. Настольная лампа под жестяным козырьком горела и сейчас. Стул для посетителя стоял напротив, простой, без обивки, на ножках чуть короче положенного, так что садящийся оказывался ниже хозяина. Аркадий сел, и пол ушёл на палец вниз, как всегда здесь уходил. На стене темнел Дзержинский, рядом Ленин; в пепельнице лежал смятый окурок «Беломора», давно погасший; в углу грузно стоял серо-зелёный сейф, большой, не канцелярский. Где-то над головой шли настенные часы, и в тишине кабинета ход их был слышен отчётливо, секунда за секундой.

Папка на столе была раскрыта. Раскрыта с самого начала, ещё до того, как Аркадий вошёл; Калинкин не открывал её при нём и не заглядывал в неё, пока говорил. Он держал её раскрытой, как держат на виду инструмент, которым не обязательно пользоваться, чтобы он работал.

— Аркадий Николаевич. — Голос был тихий, ровный, без оттенка, каким читают опись. — По стендовым работам вас нужно провести отдельным допуском. Подписка и несколько строк в анкете. Это недолго.

Допуск был настоящий, повод реальный: к стендовым на полигоне без отдельной подписки не подойдёшь, и Калинкин вёл оформление по форме, как ведут протокол понедельничным утром. Карандаш в его руке шёл по строке, отмечая. Спрашивал он коротко, по графам анкеты, и данные, которые требовалось вписать, называл сам: год рождения, прежнее место, номер отдела. Он помнил наизусть, а папку держал раскрытой для чего-то другого. Аркадий отвечал по пунктам и подписывал, где указывали. Подписка лежала отдельным бланком, типографским, с пустыми строками под обязательство о неразглашении; он прочёл её, как читают то, что и так знают наизусть, и расписался внизу, поставив число. Часы шли. Окурок в пепельнице не дымился, и беломорным духом тянуло слабо, как тянет от старой золы.

Подписано было всё. Аркадий поставил последнюю подпись и положил перо.

Калинкин отложил карандаш.

Он не закрыл папку и не сказал «свободны». Он отложил карандаш и замолчал, и в этом молчании, под ровный ход часов, протокол кончился, а разговор — нет. Аркадий понял сразу: всё прежнее было поводом. За оформлением, за подпиской, за анкетной строкой стояло то, ради чего его вызвали до начала дня, и оно начиналось теперь.