— Площадку обещают к ноябрю.

— Угу.

Карандаш пошёл дальше. Аркадий договорил до того места, где доклад кончился сам собой, потому что дальше шли сроки, которых он не решал. Главный дочёркал строку, свёл листы и закрыл папку, и руки его остановились второй раз за встречу, теперь насовсем.

— Работайте. — Он отложил карандаш. — Если будет третья авария, спрошу с вас.

Сказано было без нажима, без веса в голосе, как объявляют пункт расписания, который не обсуждают. И от этой ровности холодело сильнее, чем от любой грозы: грозу пережидают, расписание исполняют. Переспрашивать, что значит «спрошу» и за что спрашивать с рядового на участке, Аркадий не стал.

— Понял.

Главный уже вернулся к бумагам. Прощания не было; встреча кончилась тем же, чем шла: человек за столом был занят и тогда, и теперь. Аркадий вышел.

В коридоре, между дверью приёмной и лестницей, он на секунду задержался — поправить пиджак, который не нужно было поправлять. Под рёбрами стояла тяжесть, и была она не от испуга. Его не похвалили и не проверили. Его записали: за участком, лично, на уровне, выше которого в этих стенах не было ничего. Третья машина стала его машиной, чем бы она ни кончилась. Он одёрнул пиджак и пошёл вниз по лестнице, к своему этажу.

* * *

Несколько дней прошло обычной работой. О визите к Главному в группе его не расспрашивали, и не из деликатности, а по той же режимной привычке, по которой не спрашивают, куда ходил человек, если он сам не сказал. Площадку под стенд по-прежнему обещали к ноябрю и по-прежнему не давали. Тишина этих дней была рабочая, и тем заметнее прозвучал в ней вызов: ещё до начала рабочего дня дежурный передал по внутреннему телефону — Ефремова в первый отдел, зайти.

Он пошёл сразу, никому не сказав куда. Сказать было бы естественнее, чем промолчать, но он давно не говорил, и умолчание перестало быть ложью, сделалось привычкой, которую он за собой уже не отмечал.

К первому отделу он спустился по боковой лестнице, мимо ещё запертой курилки и доски с приказами, на которой висела всё та же памятка по технике безопасности с прошлой весны, пожелтевшая по краю. Народ только начинал сходиться; в коридорах было пусто и гулко, и шаги слышались далеко за поворотом.

Коридор первого отдела был всё тот же. Тот же поворот, где обычные коридоры кончались и куда инженеры не сворачивали без вызова; та же одинокая лампа под потолком, не дававшая яркости; серый линолеум под ногами, дежурный за столиком с журналом и эбонитовым телефоном. Всё стояло, как стояло год с лишним назад, в июле, когда он шёл сюда впервые, не зная, чего ждать, и считал каждый шаг. Менялся в этом коридоре только он сам, приходивший каждый раз другим человеком, но об этом стены не знали и знать не хотели.