Свет шёл из высоких окон, низкий и осенний, и ложился на пол длинными полосами. На шкафу у стены темнели макеты изделий, и семёрка стояла среди них; в простенке висел портрет Циолковского — борода, круглые стёкла, глаза мимо комнаты. Аркадий скользнул по нему взглядом и не задержался. Часов слышно не было.

За дальним столом сидел Главный, занятый бумагами.

Аркадий остановился у длинного стола, не дойдя до конца. Сесть ему не предложили, подойти ближе тоже; он остался стоять там, где встал. Главный поднял на него глаза на полсекунды, без выражения, как поднимают взгляд, чтобы сверить, тот ли пришёл, и вернулся к бумагам. Аркадий узнал этот короткий подъём: такой же взгляд скользнул по нему на платформе, год с лишним назад, в МИК. Тяжёлый, плотно сбитый человек; голос, когда он раздался, оказался ниже и глуше, чем помнилось, — хрипловатый, рабочий голос, привыкший не повышаться, оттого что и так слышат.

В руке у Главного ходил толстый карандаш, синий с одного конца и красный с другого: подчёркивал, ставил на полях птички, перечёркивал строку. Пока он ходил, нельзя было понять, чем человек занят больше — бумагой или вошедшим.

Сбоку лежала развязанная папка, и Аркадий узнал её прежде, чем отвёл глаза: сорок два листа, сведённые им начисто к первым числам октября, — тот экземпляр, что ушёл наверх. Поля пестрели пометками синим и красным, чужой рукой, местами по две-три на странице. Значит, читали. Он перевёл взгляд на окно и больше папки не касался.

— Вы Ефремов? — Главный головы не поднял. — Черток хвалит.

Это было не вопросом и не похвалой, а утверждением, под которое не оставили места для ответа. Аркадий промолчал.

— Покажите, что вы предлагаете.

Он начал докладывать стоя. Меры по своему участку он знал наизусть, перебрал их и в сентябре, и в отчёте, и сейчас держал коротко, не разворачивая того, что и так лежало в папке: демпфирование, разводка частот по узлам тракта, жёсткость в основании. Главный слушал не как Черток, без его привычных пауз, не оставляя тишины под взвешивание; и не считал встречно, как, говорили, считает Мишин. Он листал отчёт, черкал в блокноте своё, изредка ронял «угу», глаз не поднимая, и по этому «угу» нельзя было разобрать, слышит ли он вообще или просто отмечает, что доклад ещё идёт.

Аркадий говорил в эту неопределённость, не сбиваясь, держа темп. Раз он поймал себя на том, что подбирает слова так, будто за каждым может последовать вопрос, и заставил себя не подбирать, а просто сообщать, как сообщал теперь любые свои расчёты.

— Когда стенд? — Карандаш остановился впервые, на середине строки.